У Клары подруга имелась задушевная. Маша. Дружили они с Машей буквально со времен детсада - рядом в те далекие времена на горшках задумчиво сидели. Эмалированные эти горшки переросли в крепчайшую дружбу. И единоутробные сестры так друг друга не обожали, как вот эти две подружки - Маня да Клара.
И шли они по жизни всегда плечом к плечу. Вместе в первый класс с гладиолусами побежали и потом еще в один институт поступили. И даже на один факультет пристроились - биолого-почвенный. И потом, отучившись, в одну школу угодили. И двойки в дневники всяких шалопаев ставили почти синхронно.
И любыми секретами друг другу делились. И поддерживали морально если любовь происходила у кого безответная или другая напасть. И радовались - если удача жизненная случалась.
А потом и замуж в один день выскочили! Клара за обеспеченного спекулянта Карла, а Маша за красивого, но нищего Мишу.
Вот такая это дружба была! И семьями потом еще очень тесно общались, и образовавшимися детьми. Дочек даже вон в честь друг друга Клара с Машей назвали. А Карл Мишу обучил спекулировать и они стали деловыми партнерами - держали табачный киоск.
Понимаете, какая это дружба? Не у каждой женщины есть такая близкая и верная подруга, согласитесь уж.
А потом случай произошел. И он этой многолетней дружбе нанес глубокую трещину. А было все так.
Шла однажды Клара по городскому проспекту и любовалась цветущей весной. Прекрасное это время года - все вокруг зеленело и люди делались влюбленными. И Клара была в новых ботиках - лаковых и нарядных. А ей навстречу вдруг Миша идет - красивый Машин муж. Идет в плаще и шляпой в руке помахивает. Очень интересный из себя идет. Будто Ален Делон в молодости. Шагает уверенно - знает, что самый он неотразимый на этом проспекте и даже во всем их городе. И волосы его шатенистые красиво развиваются на теплом ветру. И все женщины - даже те, кто с авоськами, супругами и грудными младенцами - смотрели Мише вслед. И вздыхали украдкой.
Но шел Машин муж не один. А шел он с какой-то юной барышней. Барышня - очень посредственной внешности на вид. Нос уточкой. Сама приземистая. Волосы оттенка домашнего мышонка. Но молоденькая, конечно. И идет барышня не просто так, а все Мишу за рукав плаща хватает. И хохочет, и заливается. И шляпу у Миши из рук дергает, и себе на голову натягивает. И даже подпрыгивает немного - так радуется прогулке. Вот как выглядят разлучницы! А он, Миша, тоже хохочет и обнимает разлучницу за плечи.
У Клары, конечно, при виде такой картины, сердце сразу в ботики лаковые и обрушилось. Измена! Порок средь бела дня!
“Как же так это, - думала она и алела лицом, - как же это такое безобразие на белом свете происходит-то?! Как же это при женах живых мужики по проспектам с молодым женщинами прогуливаются? Идут себе нагло в плащах и шляпах, всяких стрекоз нежно тискают? Неужто, бес в ребро к Мише пробрался, как гельминт какой?! И как же Маня вон моя с такой ситуацией жить теперь станет?! А, пожалуй, что и вовсе не станет! А банально примет яду”.
И Клара за киоск газетный спряталась. И из-за киоска жадно и потрясенно парочку преступную рассматривала. И дурнело ей, и давление даже подпрыгнуло. И хотелось ей закричать по-бабьи: “Что деется, люди добрые, что деется-то на белом свете! Хватай ренегата!”.
Забыл Миша семью и деток. Променял на глоток некрасивой молодости!
И домой Клара шла тогда очень потрясенная. И ботики больше не радовали ее глаз. И руки дрожали. Все мысли в голове своей тяжелые катала. Говорить Мане об увиденном? Или уж молчать до последнего вздоха. И унести бы эту горькую правду с собой под могильную плиту… Унести безмолвно.
И с того рокового дня одни лишь тяжкие у Клары размышления: говорить или промолчать? Разбить сердце дорогой своей Маше или пусть уж она живет в своем иллюзорном личном счастье? Тяжкий это выбор. И правда такая может иных людей даже убить. Тех, которые трепетные. А Маня, подруга милая, очень трепетной была.
И видела Клара по ночам теперь очень страшные сцены. Вот Маша - постаревшая и подурневшая - уныло тянет лямку одинокой жизни. Глаза у нее все выплаканы, а сердце разбито на мелкие куски. И живет она не женщиной, а лишь пустой оболочкой. Миша, разведенец и алиментщик, навсегда отлучен от родных детей. Те не простили удара. Так и сказали дети Мише хором: более вы нам, мужчина, не отец. За мать родную вас мы не простим ни в жись. Уходите прочь. И Миша уходит в дурные пристрастия - теряет табачный киоск, снова делается нищим и неприкаянным. И красота с него сползает, как старая кожа со змеи. А гельминт у него под ребром тоже поник: даже некрасивая разлучница испаряется в вихре жизни. Кому нужен неприкаянный мужчина на пятом десятке лет? Правильно - практически никому.
А коли вовсе не говорить? Так и тоже беда! Обман сплошной и очковтирательство. И Маня будет жить наивной дурочкой. Всю жизнь в супружеской лжи. Мише, небось, понравится все это коварство - и он дальше зайдет в своей разнузданности. В дом любовниц начнет открыто уже водить. И пока Маня - краснея и сбиваясь - шалопаям-девятиклассникам анатомию втираться станет, у нее дома - в ложе супружеском - своя анатомия.
И через месяц решилась Клара. Купила она шампанского и корвалолу. Поплелась к подруге. Идет - а ноги ее и не несут. Спотыкаются.
“Расскажу всю правду-матку, - думает смятенно, - расскажу и пусть его! Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. А коли сердце ее не справится? Так тут мы ей и корвалолу бахнем! Но рухнет вон целый мир. А ведь такая отличная семья была! Миша хоть и красивый, но человек был когда-то вполне хороший - детей вон как своих любил и с рук не спускал”.
И с порога Мане все-все Клара выложила. И про проспект. И про шляпу. И про приземистую разлучницу. Выкладывает, а сама слезами заливается - жаль ей одинокого будущего Мани. Очень жаль!
А Маня путанную новость послушала молча. Похмурила бровки. Да и крякнула. И подбоченилась.
- Клара, - сказала Маня холодно, - а не неси-ка подобной ереси. Миша мой - верен мне до мозга костей. У него и мысли про чужих женщин в голове ни разу в жизни не промелькнуло. Ни самой малейшей мыслишки. А то, что видела ты - грех его легкомысленной молодости. Лариска это. Нагуляла Лариску от него, Миши, одна мадамочка. Давно то было. Еще до знакомства со мной. Какой-то хитростью эта мадамочка живот себе нарисовала от Миши. И врала всем, что отец новорожденной Лариски - самый что ни на есть французский Ален Делон. Гастролировал якобы по Рязанской области и отметился. А Лариска не поверила в родство с заграничным актером - нос-то уточкой! А достигла совершеннолетия и кинулась отца искать родного. И нашла! Захотелось ей общения с батей кровным. И вот уж третий год как она у нас в доме частый гость. Порой и заночует. И Миша ее полюбил искренне. Он из себя всегда такой был - чадолюбивый. Я Лариску, конечно, терплю. Ради Миши. А ты, Клара, честного человека грязью облила. И подлости всякие про него размышляла.
А Клара растерянно глазами хлопает. И корвалол себе бахает. И шампанским запивает.
Поплакали на прощание немного, конечно. Горшки и биолого-почвенный повспоминали, посидели.
Но вот с того злополучного дня дружба их не стала уже такой искренней и пылкой.
Клара вдруг обиделась до самой глубины души. Ведь все-все секреты с самого детсада рассказывали друг дружке. Ведь такие доверительные отношения промеж них были. И вот - молчала Маня. И про Лариску ни слова не поделилась. И про Мишу, что в молодости он такой ходок был - ни слова.
А Маня - та и вовсе отстранилась. В школе Кларе только “здрасте, Кларисса Петровна” говорит. И мимо шмыгает.