Суворов не варвар ни головой, не сердцем. Он хороший солдат, потому что это его ремесло

Из "Записок" Зейме (Иоганн Готтфрид), личного секретаря генерала Игельстрома (Осип Андреевич) в Варшаве

Суворову приписывают жестокость и суровость. Я не служил под его начальством; но по всему, что я слышал о нем от достоверных лиц, - жестокость совсем не в его характере.

С кротостью и необыкновенным добродушием соединенная сила, быть может, сама приводит к тому, что полуобразованный Русский сол­дат в пылу, которым Суворов умет воспламенить его, забывает на несколько минут человеческие чувства и совершает по­ступки, которые вскоре потом ему самому противны.

Чтобы объяснить возмущающее явление, надобно рассудить, с какими врагами и при каких обстоятельствах сражался Суворов.

Характер Русского солдата все-таки гораздо человечнее в сравнении с диким безумным бешенством Оттоманов; при взятии же Праги, к сожалению, была такая страшная, беспорядочная свалка, что, во всеобщем замешательстве, солдат едва знал, кого ему щадить: все дрались с отчаянным безрассудством.

Штурм российского посольства в Варшаве 7 (18) апреля 1794 года

Да и не столько было случаев жестокости, как говорили в первом ощущении горя. Конечно, надобно было держать более строгую дисциплину; вина распущенности более падает на полковников и дивизионных командиров.

Никто из офицеров Суворова и никто из его солдат не жалуется на своенравную строгость его: беспристрастный наблюдатель скорее может обвинять его в беззаботной снисходительно­сти.

Единственная жалоба на него со стороны Русских состоит в том, что он не покровительствует своим офицерам; но такое обвинение скорее заключает в себе похвалу, доказывая, что он награждает заслуги лишь по своему убеждению, и что фаворитизм не имеет у него значения, как это бывает у других известных русских генералов.

Говорят, что многие полки, при удалении Фельдмаршала (6 февраля 1797 года) и при введении новых постановлений, выразил неудовольствие (Русские прусских всегда бивали, что ж тут перенять, - говорил Суворов).

Император (здесь Павел Петрович) осознал, что он слишком к сердцу принял откровенные слова старого, поседелого в боях и высоко заслуженного мужа и в самых лестных выражениях предложил ему вновь на­чальство над армией.

Но Суворов не мог блистательнее сойти со сцены, и он достаточно философ, чтобы желать провести дни свои в спокойствии, которое стало его уделом. Он, говорят, отвечал Императору, что ему нужен отдых и что он просит только о нем, и не поехал на торжество коронации в Москву.

Общественное мнение привыкло считать Суворова варваром, но он не варвар ни головой, не сердцем. Я сам был свидетелем, что он хорошо говорит по-немецки и по-французски. На родном языке едва ли кто из Русских выражается лучше Суворова. По-татарски и по-турецки он говорит бегло. Он много читал по разным предметами, а его лаконический и часто саркастический ум виден из его донесений.

Он хороший солдат, потому что это его ремесло; быть может, он был бы хороший министр, если бы был министром; но он вовсе этого не желает.

Как скоро какое-нибудь дело выходит из круга военного, он тотчас возвращает его обратно и говорит: я этого не понимаю и потому вы не должны об этом у меня спрашивать. Его военная репутация для него все, и ею он превзошел всех своих современников и соотечественников.

Он семидесятилетий старик с белоснежной голо­вой; но каждый его нерв исполнен силы. Позвольте мне рассказать о нем несколько анекдотов небольших, но довольно характеристических, из которых вы увидите, что он вовсе не та­кой бесчувственный, каким его, к сожалению, выставляют.

Один из знатных казацких офицеров в Варшаве насильно похитил к себе на квартиру польскую девушку. Была ли она весталка или нет (здесь невинной), не в том дело; по крайней мере, она не была публичной особой известного класса, чем казак мог бы извинить подобный поступок.

Она нашла случай на публичном параде передать фельдмаршалу бумагу и просить его об удовлетворении за позорное насилие. Польки одарены грацией и умеют пустить ее в ход в разговоре и в обращении.

Девушка была пре­красна, без чего казак и не сделал бы ее своей добычей. Она говорила с увлечением и плакала. Старый Суворов поднял ее, выслушал рассказ о постыдном поступке, пришел в сильный гнев, и сам заплакал. Это происходило на открытой площади перед Литовскими казармами.

Он позвал губернатора, генерала Буксгевдена (Федор Федорович), которого управлением жители Варшавы не очень были довольны, и горячо говорил с ним:

- Государь мой! Какие неслыханные вещи происходят под глазами у вас и почти под моими; может быть, станут обвинять меня в том. Разве вы не знаете, что ваша обязанность наблюдать за общественной безопасностью и спокойствием? Что станется с дисциплиной, когда солдат будет видеть и слышать подобные примеры?

Тут Суворов пригрозил ему, что, если случится по его вине, хотя малейший беспорядок, то он отправит его в Петербург и донесет Государыне (чем история закончилась неизвестно).

"Гамбургские ведомости" часто воздают большие похвалы генералу Буксгевдену, но варшавяне читают их с заплаканными глазами и не смеют им противоречить. Гамбургцы с вознаграждением или без оного помещают слишком многое в своих листах: они бы долж­ны сперва хорошо разведать, из каких источников текут известия.

Кто был тогда в Варшаве и имел здоровое зрение и слух, от того не ушли жалобные мольбы обитателей и их справедливые отзывы, которые они выражали так громко, как это позволяли обстоятельства.

Другой анекдот о Суворове несколько старее, и я слышал его от покойного капитана Бланкенбурга, человека, который мог сообщить много важного об истории своего времени и, может быть, сообщил бы, если бы его не похитила преждевременная смерть.

Спасение генерал-аншефа А. В. Суворова гренадером Степаном Новиковым в сражении при Кинбурне 1 октября 1787 года

В Семилетнюю войну Суворов, если не ошибаюсь, еще в чине майора, находился с Русскими войсками в Германии. Казаки, при нападении на Берлин, похитили из столицы молодого прекрасного мальчика, вероятно считая его за сына какого-нибудь знатного че­ловека.

Мальчик плакал и не мог ни понять диких людей, ни быть понят ими. Суворов нашел его у казаков, стал дружески говорить с ним, взял его к себе и содержал его так хорошо, как можно было содержать во время похода.

Мальчик мог ска­зать имя своей матери и улицу, на которой она жила. В продолжение остального похода Суворов уговаривал его быть терпеливым; когда же стали на квартиры, тотчас написал из Кенигсберга к вдове в Берлин письмо почти в таких выражениях:

"Любезней­шая маменька! Ваш маленький сынок у меня в безопасности. Если вы захотите его оставить у меня, то ему ни в чем не будет не­достатка. Я буду заботиться о нем, и он будет как мой соб­ственный сын. Если же вы захочите взять его обратно, то можете получить его здесь или написать ко мне, куда его вам выслать. Я совершенно не виноват, что лихие казаки взяли его с собою".

Капитан Бланкенбург уверял меня, что он сам читал это пись­мо, и что оно было написано совершенно в добродушном и несколько шутливом тоне будущего Суворова.

Это был теперешний Фельдмаршал, так как, сколько мне известно, в Русской армии нет никакого другого Суворова. И такого человека клевета провозглашает варваром?

Те, кто знает его ближе, уверяют, что он чрезвычайно мягкого сердца, что совершенно не противоречит остальным чертам его характера. Единственная причина этой молвы может заключаться в том, что он слишком рассчитывает на высочайшую энергию минуты.

Русский солдат более чем кто-либо из земных существ необразованный энтузиаст. Бог, Святой Николай, Императрица, или все это в обратном порядке, и победа - вот его единственные мысли или скорее подобные мыслям чувства.

Его варварские соседи Турки, своим жестоким и безумным образом ведения войны, погасили в нем остаток человеческих чувств, которые, может быть, он имел прежде, и его не без основания упрекают в жестокости.

Между самими офицерами есть довольно необразованных, действующих заодно с сол­датами или даже настраивающих их, чтобы еще более воспламенять их ярость. К моему немалому удивлению заметил я, что эти офицеры были большею частью не русские, а немцы.

Нужен человек, обладающей гуманностью Траяна, чтобы держать в узде эту смесь полудиких людей. Суворов виноват в том, что он не внушает своим подчиненным довольно человеколюбия и дей­ствует только на силу, не рассуждая, что, за отсутствием филантропии, погибает то, что могло бы быть спасено.

Но собственно ему нельзя по справедливости делать упреков в жестокосердии. Странности, которых у него множество, сюда не относятся. Выдержит ли Суворов, как полководец, испытание против всех маневров и всех средств тактики, - это вопрос неразрешенный и который, может быть, останется неразрешенным.

Но про какого же генерала можно сказать это утвердительно? Большей частью один побеждает, благодаря ошибкам другого. Свет знает, что сдела­но Суворовым. Он всегда избирал средства сообразные с целью, и можно ожидать, что он и вперед будет поступать также.