Ликуя, черный ангел мчался в след, но жалось тело в тень от фонарей.
Для этой ночи слишком смел их свет и слишком много в городе людей.
Дрожь возбужденья, запоздалый страх — острей их холод леденящих ветра стрел,
Но женский голос рвался в высь в ушах, и ангел черный песнь триумфа пел.
Эта ранняя майская ночь была по северному холодной. Перед выходом в ее непривычную, пронзительную и леденящую черноту я надела под куртку шерстяную кофту, а под юбку - зимние кальсоны. Пальцы автоматически нажали на плеере кнопку «воспроизведение». Так под готические басы Odes of Ecstasy [Рок-группа, Греция] я начала осуществление своего безумного, порожденного отчаянием и безнадежностью плана.
Внутри было натянутое и звенящее напряжение и смутный, скорее заученный, чем настоящий, страх перед ночными дворами и их обитателями, который, впрочем, быстро исчез стоило выйти на ярко освещенную и еще громко гудящую моторами центральную улицу. До перекрестка, где нужно было отойти от главной улицы, я шла всего минут десять, однако описать все мысли и противоречивые чувства, которые теснились в моей груди и голове в этот промежуток времени, не хватит, наверное, и нескольких страниц. Я чувствовала робкое желание повернуть назад и наплевать на все задуманное, внезапно ощущая глупость всего происходящего, и в то же время меня одолевало упрямое желание довести начатое до конца, чтобы доказать себе… Что? Это уловить в тот момент было вообще не возможно. Я чувствовала странное ненатуральное возбуждение, какой-то экзальтированный восторг, страх и волнение и одновременно осознавала ,что все это наиграно специально, чтобы вкусить яркость жизни, оторваться от надоевшего однообразия, почувствовать себя героиней почти романа или детектива, на самом же деле я не собираюсь совершать ничего запретного и тем более преступного - склонность к театральности всегда была моей слабостью.
Пару раз вся эта путаница в голове попросту обрывалась знакомой, такой простой и естественной тревогой при приближении из тьмы одиноких мужских силуэтов, и эта тревога казалась избавлением. Впрочем, чаще на встречу шли прогуливающиеся парочки, и когда расстояние до них сокращалось до степени, где пристальные взгляды становятся неприличными, я почти их ненавидела. Нет! В эту ночь, холодную, пронзительную и ветреную на улицах не должно было быть никого кроме меня, никто не должен был меня видеть в этот час, потому что то, что я задумала, должно было касаться только меня. И я хотела быть сейчас наедине со своей болью. С ней и с оружием против нее. К счастью в ушах звенела музыка и свист ветра, как декорации для моей драмы - вычурные, но более оригинальные, чем субботне-ночной подвыпивший город.
Свернув с главной улицы, я оказалась почти у цели. До нужного мне двора оставалось пройти всего пару домов. Музыка в наушниках стихла. О, Господи! Как громко оказывается стучали по асфальту каблуки моих туфель! Каким ярким был белый свет фонарей в этой холодной ночи! Мне хотелось вжаться в узкую тень у самых стен домов, как будто я была преступницей. Стать незаметной, бесшумной, невидимой…
Нужный двор тоже был освещен очень ярко или так показалось моему воспаленному воображению. Мимо проехало несколько машин, безжалостно вырывая из тьмы мою фигуру. «Первый, второй, третий…» просчитала я подъезды «неужели закрыто?...» Я вплотную подошла ко входу в подъезд и рукой в перчатке провела по краю двери. Сердце тревожно и тупо заныло от предчувствия разочарования и безнадежности… Но нет! Железная дверь в подъезд была закрыта не плотно! Луч света пробивался на улицу, отражая синий цвет стен. Я приоткрыла дверь, стараясь не издать не малейшего шума, лишь настолько, чтобы в образовавшуюся щель протиснулось только мое худое тело и больше ни одного лишнего блика света, и, боясь дышать, скользнула внутрь.
В подъезде было тихо, я постояла перед лестницей, почувствовав какое-то странное умиротворение. Времена вонючих площадок, на которых с заходом солнца можно пробираться только на ощупь, держась за засаленные перила и опасаясь встретить на лестнице молодежь, заседающую там с сомнительными целями, давно канули в лету… В каждом пролете, уютно шурша и усугубляя спокойствие и чувство нерушимости своего одиночества ярко светили лампы дневного света. Тишина была настолько пронзительной, что я поднималась на цыпачках, чтобы не нарушить ее случайным стуком каблука и с каждой ступенькой все громче стучало в груди сердце…
Пятый этаж. Я боялась что на последнем лестничном пролете будет сидеть бритый человек в майке и курить. Эту сцену я наблюдала, когда уходила от сюда последний раз, однако пролет был пуст. За всеми дверями площадки в четыре квартиры стояла успокаивающая тишина. Я застыла у нужной двери, слева из соседней квартиры на меня пялился глазок, мне оставалось только надеяться, что у его хозяев нет привычки по ночам наблюдать за обстановкой на площадке…
Вся опанелка железной двери была плотно пригнана к стене. Я суетливо поднялась на цыпочки и провела пальцем по краю верхнего наличника, и вздохнула с облегчением и радостью: там была долгожданная щель. Вторая рука уже лихорадочно нащупала в кармане то, что необходимо было поместить в найденный зазор. Это был сложенный лист бумаги с многократно написанным мной от руки желанием, прошитый накрепко красными нитками. Слишком громкий шорох бумаги о штукатурку, и принесенное мной письмо на веки вечные оказалось замуровано между верхней опанелкой двери и стеной. Было тяжело дышать. Руки дрожали, сердце колотилось о грудную клетку так, что сотрясалось все тело. Я уже не успокаивала себя... Из второго кармана я достала пузырек с водой, над которой прочитала дома наговор. Частью этой воды я умыла дома лицо, а монету, которая во время наговора в ней лежала, носила на шее. Положив ладонь на то место, где этот амулет касался кожи, я то ли шепотом, то ли одними губами несколько раз, как в трансе, вновь повторила слова заговора и отвинтив крышку пузырька вылила воду под порог квартиры: «Пусть мои слова и наговоры просочатся с этой водой в его дом, испарятся в его воздух, проникнут с ним в его легкие, в его кровь, в его сердце… И как это серебро люди любят и как они за серебро друг друга губят, так что бы ТЫ меня ЛЮБИЛ, себя за меня терзал и губил! Да будет так! Да будет так! Да будет так! И как ясну месяцу на небе ночью и красну солнышку днем помехи нет, так пусть и моим наговорам помехи не будет».
И я побежала вниз по ступенькам, Сначала быстро, не помня себя, потом медленнее, как будто меня удерживала все растягивающаяся резинка…Сколько мыслей оказывается теснится в голове у человека, как должно быть сложно преступнику, осуществляя свой план, навести тишину и порядок в своей голове и не думать не о чем, кроме дела… Десять лестничных пролетов я преодолела не более, чем за минуту, но эта минута показалась мне вечностью. Я вдруг в ужасе осознала, что если хозяин квартиры сейчас внезапно вернется домой, и будет подниматься по лестнице, то я столкнусь с ним в упор. Нет ни одного темного угла, выступа, за который можно было бы спрятаться, и не единой мысли, как объяснить свое присутствие — одно спасение - бежать прочь как можно быстрее. Но подобно тому, как в кошмарном сне, не смотря на весь ужас происходящего, ты не можешь двинуться с места, я ощутила какое-то непреодолимое желание остаться здесь, на месте своего преступления.
«Ну же! Скорее! Что же ты делаешь?»— громким шепотом спросила я у себя самой, и наконец-то сквозь нарастающее оцепенение прорвавшись к входным дверям, со всей силы толкнув их, выбежала в тьму улицы и сломя голову ринулась прочь из двора, гонимая расширяющимся ужасом, что человек, около квартиры которого я сейчас колдовала, вернется и застанет меня здесь.
«Господи, что же я только что сделала?... Сделала!» И по мере того, как я удалялась от места своего преступления, страх растворялся, тонул под натиском все нарастающего ликования, безумной эйфории человека, выдержавшего испытание, хотя сам еще не может в это поверить. Ледяной ветер развевал вокруг ног черную юбку, и мне казалось, что за мной несется огромная крылатая черная тень, - то ли ангел, то ли демон и хохочет, и кувыркается во тьме… Хлопанье крыльев летящего за мной по пятам существа разметало последние ошметки страха. На смену ему стремительными сметающими потоками хлынули дикая эйфория, безумное самолюбование собой, вычурная самоуверенность и запоздалое возбуждение. Ветер поднимал над головой разметавшиеся волосы и на них играли желтые блики… Но я не чувствовала ледяного дыхания ветра, потому что мое дыхание было в сто крат холоднее. Оно, словно миллион осколков льда вылетало из заполнившейся внутренним колющим холодом груди. И то ли от этих вздохов, наполненных запахом вьюги, то ли от запоздалого возбуждения и остывающего напряжения в голове и сердце, начали страшно и неудержимо стучать зубы, вторя барабанным дробям в плеере… А черный ангел пел вместе с Odes of Ecstasy песню своего триумфа!
...Какое блаженство оказывается можно испытать, свернув с центральной улицы в череду темных дворов, освещенных только светом ранней луны, глядящей сквозь нарождающуюся листву тополей. Здесь наконец-то можно сбавить шаг, дать волю нахлынувшим вслед за напряжением слабости, можно идти шатаясь из стороны в сторону и бормотать в пол-голоса, можно немного заплакать от непонятно откуда взявшейся безнадежности, и честно сказать себе, что все содеянное - лишь фарс, вся самоуверенность в победе над обстоятельствами - лишь ложное утешение и последняя надежда, а кажущаяся необратимость процесса, якобы начавшегося во вселенной после совершения моего колдовства - лишь драматическая выдумка для очередной красочной странички девичьего дневника… Осознание этого охватило меня мощно и стремительно, стоило мне свернуть в темную аллею к дому, хотя буквально минуту назад, пока я шла по ярко освещенным улицам, мои мысли носились в хаосе и ликовании восторга и упоения… А над головой было холодное черное небо и мелкие, как крупицы сахара, одинокие звезды…