Травма, горе и утрата.

Травма, горе и утрата.

На мой взгляд, стоит четко развести эти понятия. Утрата - это событие в объективной реальности. А жизнь - это всегда столкновение с чередой утрат, и я это понимаю максимально широко. Сюда бы я определила и такие элементарные вещи, как утраты поломавшихся любимых игрушек, и сложные переживания разочарования в том, что родители не так могущественны и прекрасны, как казалось ранее; и утраты какой-то части своей идентичности, которые неизбежны во взрослении, когда то, что раньше нравилось - перестает так радовать и больше не интересно; и, наконец, экстремальные переживания типа утрат близких людей или утраты физической целостности, и т.п.

Все эти очень разные ситуации объединяет то, что у психики есть только два способа для их обработки: горевание или формирование травматической структуры.

Потому что травма - это не событие внешней реальности. И не просто запредельно тяжелые переживания (потому что тяжелые переживания вовсе не обязательно приводят к травме). Травма - это внутриприхический феномен, особый способ обойтись с утратой, в случае, если работа скорби по той или иной причине невозможна.

Горевание - это очень сложный, требующий массу ресурсов процесс, в котором человек отделяет свое "я" от того, что было утрачено, переживает грусть и боль с этим связанные, и в итоге образуется своего рода шрам, представления о "я" без объекта утраты, и принятие этого "я". Горе маленького ребенка по утраченной игрушке такое же настоящее, как и горе взрослого по, скажем, разрыву любовных отношений.

Взрослея мы учимся горевать, и учимся сталкиваться с потерями, и через это во многом обретаем свою идентичность. Но только не в том случае, когда тяжесть утраты превышает возможности психики для ее обработки. Если ресурсов для горя не хватает, то возникает травма.

Это особая внутрипсихическая структура, защищающая от столкновения с тем, что произошло. Воспоминание дробится на осколки, которые не связываются друг с другом. Эмоциональные переживания отделяются от нарратива и инкапсулируются, часто в виде телесных напряжений или в виде диффузной пропитывающей всю жизнь тревоги, или запаковываются в особые формы поведения, например, обсессивно-компульсивные ритуалы. Нарратив остается либо лишенным переживаний изложением фактов, либо из цельной истории дробится на осколки несвязанных фактов, которые еще и забываются, как не значимые. Либо, если травма довербальная, нарратива и вовсе изначально не существует, психика еще не умеет его складывать.

В дальнейшем все события, которые внутренне сталкивают человека с прошлой травматической ситуацией, вызывают сбой защит от травматического содержимого, которое воспринимается как токсическое и уничтожающее. При этом изнутри это зачастую не осознается, и эти тяжелые чувства могут связываться исключительно с внешним событием.

Не признавая и не замечая случившуюся утрату, человек обречен раз за разом сталкиваться с ней, словно с судьбой, которая как карусель, воспроизводит на разных витках жизни одну и ту же ситуацию. Если описать это с помощью метафоры, то это как если бы человек, утратив ногу, не вполне это заметил. И дальше пытается ходить или бегать "как все нормальные люди", и все время падает, ползет на карачках, вынужден подтягиваться на руках. И не понимает почему так, и почему он не может просто ходить, как все, и почему ему так не везет, и почему так больно.

Работа с травмой - это вовсе не волшебное возвращение в двуногое состояние. Это признание и осмысление того факта, что ноги нет, и проживание горя, и принятие того, что шрам может болеть долгие годы, а порой и всю жизнь.

Этель Голланд