Эта повесть максимально сюжетна, с очень живыми персонажами, каждого из которых понимаешь, узнаешь и — жалеешь. Мария Косовская филигранно балансирует между очень точным, местами едким описанием и пониманием и жалостью. Получается объемная история про живых людей.
5.
После дождя пахло свежестью и прелой листвой. Театр располагался в центре города, но прятался среди жилых домов и многолетних тополей, от которых летом у всего района начиналась сезонная аллергия. Зато сюда почти не долетал утомительный гул машин.
Шли по стоянке, в тишине ночи упруго цокали Янины каблуки.
— Тебя куда? – Леонид Захарович избегал встречаться с ней взглядом.
— На Петровско-Разумовскую.
— Мне не по пути. Вызову тебе такси, ладно?
— Может, подвезете? – жалостливо и бесцветно попросила Яна.
— Прости, милая, с шести утра на ногах. Завтра в пять выезжать. Голова трещит, — он сжал виски, держа в правой руке телефон, который уже набирал «вызов такси». — Алло! Да! Здравствуйте. Пожалуйста, к театру… Назови адрес.
Яна молчала.
— Куда ехать? — раздраженно спросил он.
Ждали в машине. Яна теребила край пальто. Она чувствовала, что отпугнула чем-то Леонида Захаровича, но не могла понять чем, и не находила слов, чтобы все исправить. Он нетерпеливо ерзал, то сжимал руль, то заглядывал в телефон, проверяя время. Ему явно хотелось побыстрее уехать. Он бы, наверное, выгнал ее ждать на улице, если бы на лобовом стекле не появлялись капли дождя, сквозь которые тополя, освещенные электричеством, расплылись, словно на полотнах экспрессионистов.
— А как же роль? — глухо, сквозь подступающие слезы, спросила Яна.
— Какая роль?
— Я думала, вы возьмете меня в театр. Вы обещали.
Леонид Захарович тяжело вздохнул. Хотелось сказать правду, что помочь он ей ничем не может. Денег у него особо нет, роль он тоже не даст, тут даже прослушивание не нужно. Можно, впрочем, в массовку. Хотя тоже, черт знает, с ней же не оберешься хлопот.
— Где ты училась, напомни? ВГИК? ГИТИС?
— Пензенский колледж искусств и актерские курсы. Еще у вас. В мастерской.
— Ну! — протянул он. — Этого мало. У нас серьезный театр. Нужно образование, опыт.
— Где же я их возьму, если мне не дают ролей?
— Ты уже не маленькая. Сама понимаешь. Театр — тусовка закрытая.
— Настолько закрытая, что в нее не пускают даже через ваш диван?
— Ну, посмотрим, посмотрим. Вон, приехало твое такси.
Сажая Яну в такси, Леонид Захарович отстраненно поцеловал ее в щеку.
— Позвоню, как вернусь.
— У вас же нет моего телефона, — Яна наморщилась и так растянула губы, что лицо ее превратилось в лягушачью гримасу. По спине Леонида Захаровича побежал неприятный холодок.
— Ну, что ты расквасилась? Все хорошо будет, — он сунул ей в ладонь тысячу рублей и закрыл дверцу. Машина медленно тронулась от стоянки. Яна посмотрела на купюру, смяла ее и швырнула. Бумажный шарик ударился о приборную панель и упал на переднее пассажирское сиденье.
— Он с карточки заплатил, — сказал таксист с сочувствием в голосе. — Обидел вас?
Яна увидела в зеркале жалостливый и заинтересованный взгляд водителя, он, видимо, был не прочь утешить.
— Дайте сюда! — грубо сказала она.
Лицо водителя удивленно вытянулось. Не оборачиваясь, он подал назад купюру. Яна вырвала деньги и снова скомкала, впиваясь длинными ногтями в свою ладонь.
За окном был ночной город: мокрый асфальт, сонные здания, застывшие тени, которые чередовались с пятнами света от фонарей. Водитель включил авто-радио. «Ты такая сладкая, как хуба-буба, я хочу целовать тебя прямо в губы, внутри тебя наклейка, ай по приколу, выпью тебя всю, как кока-колу», — пел приторно-глуховатый голос. Яна, не замечая ничего, видела себя в кабинете: премия «Сатурн», счастливый Вадим на фото, влажные, рыхлые губы Леонида Захаровича. Как осколки, картины прожитого впивались в нервы, вызывая во всем теле болезненный горячий спазм.
— Как дешевой проститутке, — шептала она. — Сраная тысяча рублей. Роль он мне даст. Сука! Тварь! Я на тебя заявление подам. Насильник! Педофил!
Яна опять вспомнила его лицо с красными пятнами, руки, жирную и дряблую грудь, большой живот и ниже. От отвращения она задрожала.
— Фу! — судорожно стряхивая с себя его прикосновения, она терла шею, лицо, руки. Ей казалось, что на кожу налип запах, который хотелось быстрее смыть. Стараясь справиться с рыданиями, она закрыла лицо руками. Но и с закрытыми глазами видела грузное тело, пряжку ремня, седую поросль курчавых волос. Хотелось его убить. Она представила, как бьет его палкой: по лицу, рукам, животу, в пах. Даже слышала эти ощутимые плотные удары, его вскрики, чувствовала вкус крови на прокусанных губах. Она била и била, испытывая облегчение. Машина притормозила после поворота к дому.
— Какой подъезд? — спросил водитель, выдергивая Яну из воображения.
6.
Яна лежала на матрасе, брошенном на пол однокомнатной съемной квартиры. Из мебели в комнате были журнальный стол, трюмо и стул, на которые она вчера, собираясь, бросала платья. Окно, закрытое куском фиолетовой органзы, тихо светилось уличным электричеством. На полу стояли в трехлитровой банке увядшие розы, пахло сыростью, пылью и штукатуркой. Яна сняла квартиру в хрущевке не только из-за дешевизны, ей нравились высокие потолки и запах тления, это напоминало о детстве. О том времени, когда все еще было хорошо. Сейчас, при свете настольной лампы, комната походила на гримерку: разбросанная одежда и заставленное косметикой трюмо.
Опять началась изжога. Желудок ныл, будто всасывал сам себя. Внутренности пекло. Больная, голодная, оттраханная, с жалкой тысячей в кошельке, — вот кем она оказалась на самом деле, а не великой актрисой.
— Шваль, — сказала она вслух. — Дешевая проститутка. Мясо для мужчин. Дырка. Кукла. Ничто.
Она села на матрас, выпрямилась, застыла, вперив глаза в нечто мрачное, доступное ее внутреннему взору.
— Так ведь удобнее! Да? Всем удобнее. И тебе удобнее. Прекрати ныть!
Она зарычала, сминая на груди футболку, и вдруг бросилась в подушку лицом. От слез быстро намокла наволочка. Заложило горло и нос. Яна шумно дышала, выдыхая с протяжными стонами. У нее клокотало внутри. В своем внутреннем мире она опускалась на дно, туда, где уже много раз бывала. Там пылал пожар и клубилось что-то страшное, непреодолимое и могущественное — ярость.
— Никто… никогда… тебя не полюбит. Ты — отброс! – она говорила чужим, сиплым басом. — Место твое — на свалке, в бомжатнике. Ты сдохнешь от голода и нищеты!
— Я всего лишь хочу любви, — отвечала другим, высоким и напуганным голосом. — Разве я много прошу? Чтобы меня взяли на руки. Согрели. Я замерзла. Я хочу, чтобы кто-то меня любил, хоть один человек. По-настоящему. Папа! – она замолчала, прислушиваясь к темноте, — Папа, ты слышишь! Ведь я красива, пап? Посмотри! Я хорошо учусь. Ты будешь гордится мной, когда приедешь. Когда ты приедешь за мной, папа?
Она снова заплакала, но теперь по-другому. Тихо всхлипывая, глотая слезы и задерживая дыхание, будто проверяя, слышит ли ее тот, незримый, о котором она говорит.
Нагретая солнцем, белая, закованная в камень набережная, сияющее вдали море. Праздничные, нарядные люди. Лица их расслаблены – жара уже спала. Музыка. Сладкий запах попкорна в карамели, от которого дрожит внутри предвкушение: сейчас они будут есть попкорн и мороженное, и, возможно, сладкую вату, а завтра снова купаться и загорать. И это продлится так бесконечно долго, почти две недели, что кажется — будет всегда.
— Давай купим тебе браслет? – папа наклоняется и показывает на старика, который весь сложен из коричневых морщинок. Старик держит в руках картонку, на которой развешены яркие украшения. Он похож на улыбающееся дерево, которое протягивает ветки, а на них — чудесные бисерные цветы.
— Выбирай! — говорит отец. И Яна тычет в первую фенечку с краю, красные и синие орнаменты на белом фоне. Папа завязывает на ее запястье браслет, берет ее на руки и поднимает так высоко, что она видит сразу всю набережную, и море, и большой белый корабль вдали.
После той поездки родители развелись. Истинной причины Яна не знала, но мать почему-то ненавидела отца. Она выкинула его фотографии, в том числе те, где они вместе отдыхали в Сочи. У Яны остался браслет и воспоминания, из которых она выстроила в воображении целый мир, состоящий из любви, солнца и водной глади. И заперла в нем саму себя, свою нежную и доверчивую душу ребенка.
В Контакте двести тридцать восемь Николаев Красновых в возрасте от пятидесяти до семидесяти лет. В Одноклассниках – пятьсот восемьдесят семь. Яне казалось, что она сможет угадать лицо. Но чем больше она всматривалась в засвеченные или слишком темные, но одинаково плохие снимки обрюзгших пожилых мужчин, тем больше ее воспоминания об отце искажались. Она осознавала, что вовсе не помнила лица, а каждый раз рисовала заново. Разглядывая мужчин, она ни в одном не видела родных черт. И в то же время любой мог оказаться тем самым. Воспоминания двоились, троились, подстраивались под момент. И мучали сомнения. Как спасение приходила мысль, что если она прославится, он найдет ее сам.
Яна утерла слезы, запястье щипало. Час назад она снова резала себя. Этот помогало. Тиски, зажимающие душу в мертвый захват, слабели, отвлекаясь на боль в руке. Она как будто приносила жертву демонам. Они отступали. Несколько капель крови за возможность стать пятилетней девочкой, спрятанной в тот солнечный южный день. Но время быстро кончалось, и вот уже снова горят внутренности и наплывают воспоминания гадких стоп-кадров. Сколько их было, обидевших ее мужчин?
— Хватит, — оборвала она себя. Резко встала, включила ноутбук. Губы сжаты, на скулах желваки, тело — одна напряженная, целеустремленная мышца. Освещенная экраном, Яна яростно била по клавиатуре.
«Сообщаю, — писала она, — художественный руководитель Вашего театра такого-то числа в такое-то время изнасиловал меня. Требую связаться со мной и обсудить варианты компенсации морального и физического ущерба. В противном случае я обращусь в полицию с заявлением. Я буду требовать справедливости. Если придется, устрою одиночный пикет у театра, встану с плакатом: «здесь работает насильник и педофил». И сделаю все, чтобы о его поступках написали в прессе. Мир должен знать, как он поступает с беззащитными актрисами, которые хотят получить роль!»
«Отправить».
«Наши сотрудники свяжутся с вами в ближайшее время».
Яна набрала в поисковике «Заявить об изнасиловании». Прочла советы юристов, составила заявление «в свободной форме», нашла адрес полицейского участка, подробно представила, как и что будет говорить. Изучила все, что смогла найти про Леонида Захаровича. Женат, двое детей, внучка. Сын и дочь живут в Германии. Жена Наталья — немолодая актриса. Яна мысленно представила, как она ежедневно встречает Леонида Захаровича после театра. Не может быть, чтобы она не знала. Тем более, уже был прецедент, на Леонида Захаровича в интервью интернет-изданию жаловалась одна молодая актриса. Но после этого про нее ничего не удалось найти. Вероятно, Леонид Захарович помог завершиться ее карьере. Что же, Яне в этом смысле терять нечего.
Продолжение следует...
Повесть Марии Косовской «Сатурн». Часть первая
Повесть Марии Косовской «Сатурн». Часть вторая
Повесть Марии Косовской «Сатурн». Часть третья
#современная проза #современные писатели #литература #формаслов