Валентин приходил в себя долго и очень тяжело. Наркоз никак не хотел отпускать его из своих липких объятий в реальный мир. На смену галлюцинациям приходили периоды полузабытья, в которые он был не в состоянии отличить иллюзию от реальности. Редкие моменты просветления сопровождались постоянной тошнотой и головокружением. Попытки пошевелиться или даже просто повернуть голову на подушке неминуемо приводили к приступам раскалывающей череп боли.
Даже сдержанный свет палаты при попытке открыть глаза резал их, словно хирургический скальпель.
Он не помнил, что с ним случилось, почему ему так больно и мерзко. Он хотел знать, что с ним, что с его телом, почему он не чувствует своих рук и ног, ощущая лишь странную муть в области живота… Хотелось осмотреть себя, понять свое состояние, но ни о чем подобном не могло быть и речи. Оставалось только неподвижно лежать, бороться с накатывающей тошнотой, терпеть и ждать.
Наконец, пришел день, когда он решился заговорить. Он долго собирался с силами, лежа с закрытыми глазами, представлял как откроет их и твердым голосом потребует врача. К этому моменту он уже прекрасно понимал, что находится в больнице – это было не сложно определить по соответствующим окружающим звукам и характерным запахам. И судя по тому, в каком он пребывал состоянии, с ним произошло что-то очень серьезное и ему немедленно требовалось выяснить что.
Собравшись с духом, он слегка приоткрыл глаза. В палате было сумрачно, вялый проблеск света тускнел лишь где-то на периферии доступного обзора. Решившись раскрыть глаза пошире, Валентин смог увидеть светлые стены, край жалюзи на окне, выключенный потолочный светильник и квадраты подвесного потолка. Картинка была нечеткой, словно в тумане, но всё же позволяла немного сориентироваться в пространстве. Где-то за головой ритмично попискивал тонкий звуковой сигнал – очевидно какие-то приборы. Осторожно скосив глаза, Валентин смог разглядеть в палате уголок стола и, кажется, еще какого-то стула или кресла. Увидеть больше мешала некая темная конструкция, находившаяся по бокам от кровати. Что это такое определить было невозможно. Подняв взгляд максимально вверх, он увидел часть капельницы, предназначенной, очевидно, для его жизнеобеспечения. Вернее, это он решил, что это капельница, так как видел похожую в кино.
Оглядевшись насколько возможно, Валентин попытался пошевелить рукой или ногой, но ничего не произошло. Он не почувствовал ни привычного напряжения в мышцах, ни прикосновения одежды, совсем ничего.
Судя по всему, в палате он был один. Но в коридоре наверняка есть какая-нибудь дежурная медсестра или врач, по крайней мере в фильмах про больницу это всегда так. Тогда он, как и планировал, решил позвать кого-нибудь. Вдохнул, собираясь прочистить горло, но вместо этого получился лишь слабый хрип. Настолько слабый, что его и в палате едва ли смогли бы услышать, не то, что в коридоре. Вторая попытка также ни к чему не привела. И голова снова начала кружиться. Похоже, ситуация была безвыходная. В отчаянии Валентин снова закрыл глаза и вскоре провалился обратно в невесомость сонного забытья.
Проснулся он оттого, что над ним кто-то разговаривал. Мужской и женский голоса. Слов было не разобрать, они доносились, словно через пуховую подушку.
Валентин приоткрыл глаза.
- Доброе утро, - сказал склонившийся над ним мужчина в маске, очевидно, врач. – Слышите меня?
Валентин хотел сказать «да», но из горла снова раздался лишь слабый хрип.
- Моргните один раз, если слышите.
Пациент моргнул.
- Прекрасно.
Врач коснулся его лица рукой в перчатке.
- Если чувствуете прикосновение, моргните один раз.
Валентин снова моргнул.
- Замечательно. Продолжайте терапию по плану, - это уже относилось, видимо, к обладательнице женского голоса. – Адсорбенты и мочегонные в прежней дозировке. С возвращением, - это снова было сказано Валентину. На прощание врач легонько потрепал его по плечу, и пациент это снова почувствовал.
Спустя неделю, он полусидел на анатомической кровати и тупо смотрел в пространство перед собой. Под воздействием времени и препаратов он, наконец, получил возможность крутить головой и даже немного разговаривать.
В палате, где он лежал, была еще одна кровать, которая в данный момент пустовала. Стены палаты были окрашены в бледно-бежевый, не бесящий цвет. Вдоль стены над кроватями располагались выходы для кислородного оборудования, а в углу стоял без надобности прибор ИВЛ, используемый, как выяснилось позже, в бытность обострения пандемии ковида. Рядом с кроватью стояла тумбочка, а над ней висел монитор, демонстрирующий прежде жизненные показатели больного, а сейчас выключенный. Кровать была снабжена конструкцией, напоминающей миниатюрный подъемный кран с изогнутой штангой и блочным устройством для подвешивания сломанных нижних конечностей. Сейчас конструкция не использовалась и любого другого пациента этот факт непременно бы обрадовал, но Валентин не радовался.
Как только он окончательно пришел в себя и медсестра для удобства при помощи пульта приподняла верхнюю часть кровати, первое, что он увидел, были его руки. Вернее…
Обе его руки были загипсованы от локтей до кончиков пальцев. Кисти рук смотрели вниз в положении, как если бы он держал в каждой по теннисному мячу или банке пива. Но самое ужасное – металлические штифты, торчащие сквозь гипс из его ладоней и пальцев. Валентин, как завороженный смотрел на них, ни на секунду не оторвав взгляда, даже когда в палату вошли двое: его лечащий врач Владлен Игнатьевич и высокая женщина с короткой стрижкой в халате, накинутом поверх светлого брючного костюма. Вошедшие сели на край пустующей кровати, первой заговорила женщина.
- Валентин, здравствуйте. Меня зовут Кристина, я психотерапевт…
- Я не помню ничего, - произнес в ответ больной хриплым голосом, продолжая созерцать инсталляцию из своих рук. - Скажите, что со мной случилось?
- Расскажите, что последнее Вы помните?
- Я помню, как возвращался с репетиции. Меня задержал худрук, мы обсуждали Вагнера, разошлись во мнениях, он считал, что в третьей части увертюры си-бемоль мажор необходимо сразу начинать с яркого аллегро с последующим крещендо, но я был уверен, что… В общем, когда я вышел на улицу было уже темно. Я как обычно сел в машину и поехал домой. Больше ничего…
- Вы поехали своей обычной дорогой?
- Наверное, точно не помню. Но я всегда ездил одной и той же дорогой. Скажите же, что произошло?
- Вы попали в аварию, - подал голос лечащий врач. – В Вашу машину на мосту врезался грузовик. Ваша машина упала с эстакады на трамвайные провода. Они смягчили падение. Вам очень повезло.
- Повезло…
Никелированные железки торчали из кистей рук, словно библейские гвозди из ладоней Иисуса.
- Вас доставили к нам, в институт Склифосовского, Вы пробыли в коме десять дней…
- Что с моими руками?
- Вы получили различные травмы, в том числе черепно-мозговую, перелом ребер, левой ключицы, вывих плеча и разрыв селезенки. Нам пришлось удалить ее. Кроме этого, Вы получили ушиб миокарда третьего уровня…
- Что с моими руками?!
Мужчина и женщина переглянулись.
- Вы… у Вас…эээ…множественные переломы кистей рук, пальцев и разрывы сухожилий.
- Я смогу играть?
- Видите ли, на реабилитацию потребуется время. Нужно будет провести комплекс мероприятий…
- Я смогу играть? – повторил вопрос пациент, на этот раз громче.
Мужчина посмотрел на женщину, ища поддержки.
- Валентин, - вмешалась психотерапевт Кристина, - в успехе Вашего выздоровления очень многое будет зависеть от Вас. Вы должны верить, что всё получится...
- Да или нет?!!!
Валентин закричал так громко, что его голос сорвался на фальцет. Он, наконец, оторвал взгляд от рук, его глаза бешено горели и метались от одного врача к другому, требуя немедленного ответа. Крик всё еще звенел в повисшей тишине, когда у Владлена зазвонил сотовый. Он тотчас вскочил с койки и, на ходу бормоча извинения, выбежал из палаты, словно за ним гналась толпа разъяренных бразильских гангстеров.
- Валентин, послушайте, - нарочито умиротворяющим голосом произнесла оставшаяся в одиночестве Кристина, - сейчас никто не сможет Вам сказать наверняка, что будет или не будет дальше. Нам с Вами предстоит сложный путь восстановления, и я здесь для того, чтобы помочь Вам. Конечно, я не могу себе представить, что Вы сейчас чувствуете, но я…
- Конечно, не можете, - холодно прервал ее Валентин. – И никогда не сможете. – Он смотрел на нее в упор потухшими, воспаленными глазами. – Моя жизнь кончена.
Музыка заполняла всё его существо. Она жила в его мозге, дрожала в его венах, трепетала в его душе. Его опущенные веки вздрагивали, искалеченные пальцы в жутких шрамах судорожно сжимали подлокотники кожаного кресла. Звуковые волны накатывали, разбивались, окутывая сознание мириадами капелек-искр, сложенных из нот, безудержными потоками вливаясь в разум, затапливая его и откатываясь назад, чтобы, собравшись с силами, вновь ударить всей мощью музыкального гения.
Музыка была его спасением. Тем островком прошлого совершенного мира, из которого нелепой случайностью он был выброшен навсегда, словно дельфин на сушу. Мира, в котором не было мамы, скрывающей разочарование за гиперопекой, не было коллег из оркестра, с трудом прячущих злорадство за сочувствием и не было спонсора, расторгнувшего годовой контракт. Не было афиши с отмененным концертом. Не было рояля, немым укором стоящего в углу. Была лишь жизнь, теперь уже прошлая, но тем не менее самая настоящая. Но как только заканчивалась музыка, обрывалась и жизнь.
Отложив наушники, Валентин встал с кресла и подошел к окну. Грязно-темно-серая картинка дня словно на плохих фотообоях не менялась, кажется, уже целую вечность. Не то снег, не то дождь тоскливым маревом висел над городом, будто ожидая, что кто-то придет и перелистнет надоевшую всем страницу. Деревья обглоданными скелетами неуклюже торчали из почерневших сугробов. Ничто снаружи не намекало на скорый приход весны. Похоже, жизнь природы остановилась, как и его собственная.
В комнату вошла мама.
- Валюш, я обед приготовила. Пасту твою любимую, пойдем, поешь. Я ее помельче порезала…
- Спасибо, мам, я пока не хочу.
- Пойдем, а то остынет.
- Хорошо, мам, я сейчас подойду.
- Я объявление подала о частных уроках. Пока никто не звонил. И еще я сегодня говорила с Вероникой - моей бывшей сокурсницей, им в колледж преподаватель требуется, это, правда, в Электростали, но всё равно позвони ей. Надо что-то делать, нельзя так бесконечно сидеть, сложа руки.
Валентин резко повернулся.
- Мама, какие частные уроки, какой преподаватель?! Ты посмотри на это! – он вытянул перед собой свои скрюченные пальцы. – Хорош преподаватель, который не может показать ученику как исполнить произведение! Приди в себя, всё кончено! Моим предназначением всегда была музыка, я был рожден играть! И что теперь! Зачем мне жить?! Мне теперь только в дворники или грузчики, да и то!..
Ночью Валентину приснился странный сон.
Он в белом концертном фраке играл на белом рояле, на сцене в огромном зале. Он даже помнил, это была Соната фа-мажор Моцарта. Его пальцы порхали по клавишам, как стая бабочек и его душа летала вслед за ними. Он снова мог играть! Исполнение было идеальным, тем самым, когда удается «поймать волну», когда ты знаешь как должно быть и всё получается именно так. Он закончил играть, его руки – прежние, красивые, идеальные, без шрамов и изломов – на мгновение застыли над клавишами. Вот сейчас, еще мгновение и раздастся гром аплодисментов, привычно, как раньше, он встанет, отвесит всему залу глубокий поклон и, по обыкновению, улыбаясь, вытянет руки, словно желая обнять весь мир.
Но ничего не произошло. Никаких аплодисментов. Гробовая тишина. После отзвучавшей сонаты она сдавила голову, словно огромные тиски. Музыкант обернулся на зал – зал был абсолютно пуст. Бесконечные ряды кресел уходили в темноту. Валентин принялся торопливо озираться, вертясь на стуле, ища хоть кого-нибудь, но он был один. Снова повернувшись к роялю, он вдруг обнаружил стоящую прямо перед ним белокурую девочку-подростка лет тринадцати с завитыми локонами до плеч, одетую в голубое платье. Она молча стояла, уставившись на клавиши рояля.
- Привет, - сказал Валентин, пытаясь скрыть испуг и дрожь в голосе. - Ты кто? И где все?
Девочка молчала и продолжала неотрывно смотреть на клавиши.
Валентин невольно последовал за ее взглядом и тут же в ужасе отпрянул: все клавиши были черно-серые, потрескавшиеся, пористой структуры, словно из дерева сохранившихся древних построек в карельских Кижах.
Вновь подняв глаза на девочку, Валентин обнаружил, что та смотрит на него. Она не произнесла ни слова, ее большие голубые глаза оставались спокойными и умиротворенными. Затем она вдруг протянула руку, будто приглашая маэстро встать и пойти с ней. Валентин протянул было свою, но затем отдернул, вдруг испугавшись чего-то. Тогда девочка развернулась и направилась в сторону кулис. Перед тем, как скрыться в их тени, она еще раз обернулась, взглянула на Валентина, постояла немного в ожидании и исчезла за кулисами.
Проснувшись утром, Валентин не забыл тотчас увиденный сон, как обычно бывало, но, напротив, обнаружил, что помнит его во всех подробностях. Он понятия не имел, что этот сон мог означать, да и вообще никогда особо не придавал значения снам, но в течение дня то и дело возвращался мыслями к увиденному.
Лицо девочки было ему не знакомо, по крайней мере он его не помнил. Как известно, во сне мы видим лишь то, что когда-то видели наяву, хотя бы мельком, так что это мог быть кто угодно. Интересно, куда она приглашала пойти с ним? И она не сказала как ее имя, и он не спросил. Ладно, всё это лишь сны.
Больше запомнилось, что во сне он снова мог играть и так потрясающе. И он жаждал пережить это чувство вновь. Это всё, что у него теперь осталось: сны и музыка в наушниках.
На следующую ночь сон повторился. Он снова играл на сцене. Снова – как бог. Снова в одиночестве. Но та же девочка появилась рядом и протянула ему руку.
Неведомый страх по-прежнему владел им, но любопытство было сильнее. Он поднялся со стула и боязливо протянул свою руку в ответ. Девочка тотчас взяла ее и решительно увлекла его за собой за кулисы, так что пианист во фраке едва поспевал за ней. За кулисами оказалась небольшая светлая комната с цветастыми обоями и коричневым пианино. Инструмент был старый, явно доставшийся по наследству, но на вид во вполне приличном состоянии. Крышка была открыта и чуть пожелтевшие кости клавиш призывно смотрели на гостя. Девочка жестом пригласила его сесть к инструменту. Маэстро сел, привычно откинув полы фрака. На пюпитре стояла закрытая нотная тетрадь: «К. Черни Избранные фортепианные этюды».
Валентин раскрыл тетрадь – сколько же он переиграл этих этюдов за свою жизнь, начиная с музыкальной школы и училища! Он мог почти любой из них сыграть не глядя, хоть стоя на голове. Раскрыв для порядка тетрадь и моментально узнав первый этюд, он, привычно занеся руки над клавишами, начал играть. Пальцы уверенно побежали, извлекая потоки шестнадцатых нот, столь свойственные данному автору этюдов, известных любому, кто когда-либо учился в музыкальной школе. Звук у старого пианино оказался весьма неплохим - ярким и глубоким, чего обычно не приходится ждать от потрепанного жизнью фано. Отыграв первый этюд, Валентин тут же принялся за следующий, не глядя в ноты и просто наслаждаясь собственным мастерством и звучанием фортепиано. Он чувствовал себя так, как, наверное, чувствовал бы себя мастер спорта международного класса по спортивной гимнастике, если бы его во дворе попросили сделать обычную склёпку на турнике – простейшая задача, вызывающая стабильный восторг у чуждых спорту обывателей.
«Научите меня», вдруг услышал он голос сквозь звуки пианино.
Оборвав очередной этюд на полуфразе, Валентин повернулся к девочке. Она решительно смотрела на него в упор.
Маэстро аккуратно прикрыл крышку инструмента.
- Научите меня, - повторила она, не пошевелив губами.
- Но я не могу учить. Мои руки…
Он поднял ладони перед собой, но увидел лишь идеальные руки пианиста.
- Научите, - повторила девочка, не отводя взгляда.
Валентин был поражен тем, что сегодняшний сон являлся продолжением предыдущего, такое с ним было впервые. Это захватило его настолько, что он на какое-то время забыл о своих проблемах. Ему не терпелось дождаться следующей ночи и увидеть возможное продолжение.
На следующую ночь во сне Валентин, закончив играть на сцене, сразу поднялся и отправился за кулисы, не дожидаясь прихода его ночной музы. Та уже ждала его в комнате, сидя за инструментом всё в том же голубом платье и с завитыми светлыми локонами. Крышка пианино была открыта, на пюпитре - тот же этюдник.
- Ты раньше играла? – мысленно произнес Валентин, будучи уверенным, что девочка его слышит. Видимо, во сне общаться следовало именно так.
- Да, я окончила два класса музыкальной школы.
- Сыграй что-нибудь.
Девочка взяла тетрадь, долго листала, затем установила этюдник на пюпитр и, внимательно посмотрев в ноты, осторожно коснулась клавиш тонкими пальцами. Она робко извлекала звуки из не по статусу отзывчивого инструмента, иногда ошибаясь, то и дело подглядывая в ноты и внимательно следя за руками. Валентин слушал, автоматически походу отмечая ошибки и неточности. Когда музыка смолкла, маэстро сказал:
- Неплохо. Если будешь много заниматься, шансы есть.
- Вы научите меня?
- Да, конечно. Но тебе придется сильно постараться. Ты явно не прирожденный музыкант.
- Я знаю. У меня нет таланта.
Она опустила глаза.
- Всё решает не талант, а трудолюбие. На одном таланте далеко не уедешь. Если будешь работать, добьешься успеха, он просто так ни к кому не приходит.
- Что мне делать?
- То, что меньше всего хочется. Гаммы, арпеджио и аккорды. Они - фундамент всей техники, по сути, все произведения так или иначе состоят из них.
- Я буду как Вы.
Вновь вспыхнувшая решительность и непоколебимость в глазах девочки были столь красноречивы, что даже проснувшись Валентин продолжал видеть перед собой этот взгляд.
Валентин решил записывать свои сны. Он давно удалил все свои страницы в соцсетях, которые напоминали о его прошлой успешной жизни, где нужно было отвечать на вопросы и претворяться тем, кем он больше не являлся, так что компьютер стоял без дела. Теперь применение ему снова нашлось. Закончив через пару часов, он сохранил написанное в новой папке «Мои сны».
Приняв душ, побрившись и разделавшись с оставленным мамой завтраком, Валентин впервые после больницы сменил привычную пижаму на чистую рубашку и брюки. Когда-то он всегда так одевался, находясь дома. Когда-то, одну жизнь назад.
У него из головы не шли слова девочки «Я буду как Вы». Известно, что сны являются отражением подсознания и, возможно, это лишь выражение его чувства собственной важности – видимо, он в душе продолжал хотеть, чтобы им восхищались, ему подражали. Но Валентин чувствовал в этом что-то другое, некий посыл к действию. И сегодня он принял важное для себя решение.
Прежде чем сесть и поднять крышку рояля, он долго мерил шагами комнату, искоса поглядывая на инструмент, который неожиданно из лучшего друга всей жизни превратился в непримиримого противника. Его сердце колотилось от страха и волнения, искалеченные руки дрожали, а спина моментально взмокла. Он смотрел на клавиши, сцепив в замок трясущиеся пальцы. Бело-черный ряд смотрел на него в ответ дерзко, с вызовом. Спустя еще несколько минут, Валентин отважился расцепить пальцы и коснуться клавиш. Легкое прикосновение обожгло его, словно раскаленная плита. Руки по-прежнему ощущались абсолютно чужими. Он больше не был с ними единым целым, как прежде. Теперь ему необходимо было заново научить их подчиняться, слушать команды и правильно отзываться на них. В первые дни после больницы он так же учился держать ложку, а от шнурков и вовсе пришлось отказаться.
Задача выглядела совершенно непосильной. Но кроме него никому не дано ее выполнить. Никто и не обещал, что будет легко. Никто не обещал справедливости. Но это не значит, что за нее нельзя бороться.
Итак, нужно вернуться к самому началу. Правая рука. Аккорд до-мажор. На какой-то миг его иглой укололо отчаяние, но Валентин прогнал его прочь, словно навязчивую поклонницу.
Нужно визуально представить комбинацию клавиш, приказать пальцам сложиться нужным образом и взять аккорд. До-ми-соль-до…
С первого раза получилось взять только до и ми. Мизинец наотрез отказывался тянуться до следующей до, а безымянного будто вовсе не существовало – он ни в какую не желал опускаться на клавиши, продолжая крючком торчать вверх.
Валентин ухватил мизинец правой руки пальцами левой и потянул его в требуемую позицию. Боль пронзила руку так, что мужчина вскрикнул. Изгнанное отчаяние вновь настойчиво напомнило о себе, но в ярости было послано вон словами, несвойственными речи заслуженного музыканта. Вытерев выступившие слезы и немного переведя дух, Валентин попробовал снова. На этот раз мизинец смог дотянуться чуть дальше, совсем чуть-чуть, на несколько миллиметров.
Когда мать вернулась вечером с работы, сын всё еще сидел за инструментом. Пот струился по его лицу, рубашка промокла насквозь, а на губах застыла злорадная гримаса. Услышав звуки пианино, она заглянула к нему в комнату, хотела, было, войти, обнять сына, но вместо этого прокралась на цыпочках на кухню, прикрыла дверь, присела на край табуретки и разрыдалась.
Вероника Леонидовна – директор музыкального колледжа, бывшая сокурсница матери – оказалась приятной женщиной с приветливой улыбкой и добрыми глазами.
- Валентин, спасибо Вам, что приняли мое предложение. Когда Вы мне позвонили, я была очень удивлена и рада, поверьте. У нас уже полгода нет постоянного преподавателя, а получить его в лице лауреата международных конкурсов – такое мне бы и в самом приятном сне не приснилось.
- Это в прошлом, - грустно улыбнувшись, произнес сидящий на стуле напротив Валентин. – Какой теперь из меня музыкант? Да и преподавательского опыта у меня – кот наплакал.
- То, что Ваши звания справедливы и заслуженны, ни у кого не вызывает ни малейших сомнений. Я сама была как-то на Вашем концерте и, если понадобится, готова отстаивать свое мнение перед кем угодно. Да Вы и сами это знаете. И званий Ваших Вас никто не лишал и не лишит. В том, что случилось нет Вашей вины, согласитесь, никто нам не гарантировал, что мы всегда и всё сможем в своей жизни контролировать. То, что Вы не сдались, в прямом смысле не опустили рук, говорит о Вашем сильном характере, а это дорогого стоит. Значит, в Вас есть стержень, значит Вы способны в одиночку переломить свою судьбу. Уж поверьте моему опыту, не каждый, далеко не каждый способен на это…
Валентин сидел, опустив глаза и смущенно улыбался.
Последние месяцы он занимался практически ежедневно по многу часов. Ему было не привыкать, хотя в прежней жизни репетиции не причиняли столько физической боли. Он заново приручал свои руки, учился укрощать их. Словно одичавшие от долгого отсутствия хозяина животные, они поначалу совершенно отказывались слушаться. Мало того, что они утратили былую подвижность, но в пальцах из-за травм нервных окончаний была нарушена чувствительность. И это пугало больше всего.
Темпы развития были просто удручающе медленными. Лишь спустя недели после начала ежедневных занятий по восемь-десять часов ему удалось в медленном темпе сыграть первую гамму. Но удалось! Сейчас он мог сыграть не только большинство гамм, но и пару произведений из начальной школы. И в этом Вероника Леонидовна была безусловно права – без характера тут не обошлось. Но было и то, чего она не знала. И никто не знал.
Сны. Они продолжались. Почти каждую ночь.
Во сне его ученица делала удивительные успехи. Она была, несомненно, талантлива, с каждым новым уроком она раскрывалась, как цветок, посаженный в благодатную почву. Обучая ее, Валентин чувствовал незнакомое прежде вдохновение. То, что испытывает учитель, встретив на своем пути способного ученика. Эта девочка словно заново вдохнула в него жизнь, открыла ему перспективу, зажгла свет, который, казалось, потух навсегда. Валентин каждую секунду, проведенную с ней во сне, ощущал ее стремление к развитию и достижению совершенства, в каждом произведении, каждом уроке.
И он по-прежнему не знал ее имени. В каждом сне, ведомый неким суеверным страхом, он не решался его спросить.
- Ты не должна думать о руках во время игры. Думай только о музыке. Она должна звучать в твоем сердце, а пальцы лишь поспевать следом. Не напрягай кисть.
- Я стараюсь.
- Да, я вижу. Но тебе нужно продолжать много заниматься, только так…
- У нас мало времени.
- Почему?
- Вы знаете.
В колледже, где уже полгода работал Валентин, он невольно искал в своих воспитанниках тот же созидательный огонь, каким пылала его ученица из снов. Искал, но не находил. Всегда чего-то не хватало, чего-то настоящего, истинного. Он понимал, что дело скорее всего в его недостатке преподавательского опыта, ведь в жизни, в отличии от снов, необходимо найти подход к каждому, суметь правильно объяснить. Во сне этого не требовалось. Его ученица сама в нужный момент чувствовала, то, что хочет сказать учитель, и делала в точности это. И даже чуть больше. Преподавая во сне, Валентин творил, ваял нового мастера. Наяву он просто ходил на работу и выполнял учебный план.
Закончился очередной день, аудитория опустела. Валентин складывал нотные тетради в портфель, собираясь отправиться домой. Собрав бумаги, он в задумчивости отложил портфель и присел на стул.
…У нас мало времени.
…Почему?
…Вы знаете.
Что бы это могло означать? Снова какое-то послание, смысл которого откроется позже? Ну, это же все равно сны, да, необычные, но сны, и в них всё происходит по законам сна, не так, как в реальной жизни.
Ладно, пора идти. Он уже предвкушал предстоящую ночь и новую встречу с его необыкновенной ученицей. Он взял портфель и поднялся, собираясь уходить, когда у него вдруг закружилась голова. Приступ головокружения был настолько сильным, что Валентин, покачнувшись, тяжело опустился обратно на стул. Следом возникла резкая боль в левой руке, а сама рука онемела и плетью повисла вдоль туловища. Лоб и спина моментально покрылись холодным потом, ноги задрожали, а перед глазами поплыли темные круги. Он испугался, что потеряет сознание и свалится на пол, попытался усилием воли сконцентрироваться, изо всех сил ухватившись «живой» правой рукой за столешницу. Боль жарким огнем опалила плечо и стремительно потекла по телу, с каждой секундой обжигая всё нестерпимее, скапливаясь в грудной клетке и волной поднимаясь выше, к голове. Он хотел закричать, но крик комом застрял в горле. Ему показалось, что кто-то вошел в аудиторию – женский силуэт на фоне светлого дверного проема. Это она, успел он подумать, прежде чем свет окончательно померк. Откуда она здесь?..
…Валентин сидел на больничной койке, опершись спиной о стену. На его бледном, осунувшимся лице от него прежнего оставались лишь глаза. На коленях сидевшего напротив врача лежала кардиограмма, история болезни, флюорограмма и еще какие-то бумаги.
- Вы пережили острый инфаркт миокарда. Вам очень повезло, что Вас вовремя заметила одна из сотрудниц колледжа и вызвала скорую.
- Вы сказали, - тихо произнес больной, - это может быть последствием аварии…
- Да, такое возможно. При аварии вы получили тупую непроникающую травму сердца. Вследствие этого мог развиться некроз сердечной мышцы, что и могло спровоцировать приступ. Но…дело в том, что проведенные исследования показали фатальную изношенность стенки миокарда. Обычно такое встречается у людей либо очень пожилых, либо у имеющих врожденные хронические заболевания сердца. За год, прошедший после аварии, такая патология, будь она лишь следствием травмы, сформироваться не могла.
- Что это значит?
- Это значит, что, возможно, у Вас был недодиагностированный порок сердца, а травма просто ускорила дальнейшие изменения.
- Когда я смогу вернуться к работе?
- Работать Вы пока не будете. Вам будет назначено лечение, и Вы продолжите амбулаторно наблюдаться в нашей клинике после того, как покинете стационар. Вам будет оформлена инвалидность.
- Инвалидность?
- Да, первая группа.
Ночью Валентину приснился сон.
Он стоял на тропинке посреди осеннего леса. На нем был тот же белый концертный фрак, что и в прежних его снах. Он был один среди желто-рыжих осенних крон и смотрел вдаль убегающей в лесную чащу тропе. Он знал, что ему нужно отправиться по ней, но продолжал стоять, пребывая в непонятном оцепенении, словно выжидая чего-то. Он понятия не имел, что там впереди, но был уверен, что ему нужно именно туда. Но нечто, не поддающееся осознанию, удерживало его от первого шага. Повернувшись, Валентин вдруг обнаружил рядом свою ученицу. На ней было то же голубое платье, что и всегда, но сама девочка выглядела гораздо взрослее, словно прошло несколько лет. Теперь перед ним была взрослая красивая девушка. Она молчала, глядя ярко-синими глазами вперед, на убегающую в лес тропу.
«Настя», услышал в своей голове учитель.
«Что?»
«Меня зовут Настя. Вы ведь так и не решились спросить».
«Настя…»
Она повернулась и заглянула в глаза учителю, с которым теперь была почти одного роста, он улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ – слегка, одними губами, а затем медленно развернулась и неспеша пошла по дорожке, озаряемая рассеянными лучами прощального осеннего солнца, пронизывающими еще густые шапки деревьев, удаляясь всё дальше и дальше, вскоре вовсе исчезнув из виду. Проводив ее взглядом, Валентин, осторожно ступая, двинулся по тропинке вглубь леса – теперь он знал, что может идти. Через несколько шагов прохладный лесной сумрак полностью поглотил его…
Электрокардиограф в палате на мгновение умолк, а затем пронзительно и монотонно запищал на одной бесконечной ноте.
Похороны давно закончились, все приглашенные – друзья, коллеги, родственники - разошлись по своим делам. Делам живых. В квартире стало ужасно пусто, назойливо тихо и отчаянно одиноко. Дверь в комнату Валентина была открыта. Его рояль с закрытой крышкой навязчиво напоминал недавно стоящий в квартире гроб.
Мама сидела на кровати сына, глядя в сумрачную пустоту красными, сухими глазами, в которых навсегда застыло страдание. Действие успокоительных еще не закончилось, поэтому слез не было. Острая неизбывная боль притупившись, затаилась до поры где-то в глубине сердца.
В комнате всё оставалось таким как было при сыне: стол с компьютером, два стула – один у рояля, другой у стола, кровать, полка с книгами… Словно он просто уехал на гастроли, а не… Она даже мысленно не могла произнести это слово. Просто невозможно было вообразить себе такое – жизнь без него. Ведь он всегда и был самой жизнью. Ее жизнью.
Она не помнила сколько уже сидит здесь. Наверное, пора встать и пойти заниматься делами. Как это сделать? Какие теперь могут быть дела?
Экран монитора вдруг включился, озарив комнату мягким светом. На заставке рабочего стола светились снятые крупным планом клавиши рояля в лучах заходящего солнца. Повинуясь непонятному предчувствию, мама подошла к столу и села за компьютер. В уголке экрана мигал конвертик непрочитанного письма. Кликнув по нему, она открыла почтовый ящик сына и нажала на последнее непрочитанное сообщение.
«Здравствуйте, Валентин Эдуардович!...»
Строчки поплыли у нее перед глазами, но, мать, привычно утерев глаза, сделала над собой усилие и продолжила читать.
«Моё письмо может показаться Вам странным, и Вы можете подумать, что я просто одна из Ваших сумасшедших поклонниц, которых у Вас, наверняка, хватает. Отчасти это так, но прошу Вас, дочитайте мое письмо до конца.
Меня зовут Анастасия. Вы меня не знаете и, наверняка, не помните, хотя один раз мы с Вами виделись, когда Вы приезжали с концертом в наш город. Та встреча полностью изменила мою жизнь.
Мне было двенадцать, я тогда уже два года училась в музыкальной школе, но, честно говоря, мне не особо нравилось, и я думала бросить. Я была уверена, что у меня нет к музыке ни таланта, ни способностей и считала, что зря трачу время. На тот концерт я пошла просто потому, что директор нашей музыкальной школы обязал всех пойти.
Когда я услышала Вашу игру, в моей душе что-то перевернулось. Я тогда подумала, что Ваше исполнение было каким-то неземным, словно из другого мира, словно музыка льется с небес, а не извлекается из инструмента руками живого человека. Я даже запомнила одно из произведений, которые Вы тогда исполняли, это была Соната фа-мажор Моцарта. Я сидела в зале, просто не помня себя. Ваша музыка унесла меня далеко-далеко. Я смотрела на Вас во все глаза и думала каким же надо обладать невероятным талантом, чтобы так исполнить Моцарта! У меня не было с собой цветов, чтобы подарить Вам, и я еще долго потом проклинала себя за это. Но я всё равно подошла к сцене, чтобы разглядеть Вас поближе. Вы заметили меня, улыбнулись мне и подмигнули.
Выйдя тогда из зала, я думала какая же я жалкая неудачница и бездарность, что не могу играть, если не как Вы, то хотя бы стремиться к этому и иметь терпение, чтобы постоянно заниматься, чтобы добиться хоть чего-то стоящего.
Но это еще не всё. На следующую ночь мне приснился очень необычный сон, который я запомнила на всю жизнь. Как будто Вы пришли ко мне домой в белом фраке и играли в моей комнате, на моем пианино, а потом сказали, что главное не талант, а упорство. Что надо много заниматься, чтобы достичь успеха.
После этого мне еще снились сны про Вас, что Вы занимались со мной, объясняли, как нужно правильно играть, не напрягать кисть, как чувствовать музыку и следовать за ней сердцем. И еще я помнила Вашу улыбку, ту, на концерте.
И я решила, что буду заниматься во что бы то ни стало и никогда не брошу музыку.
С тех пор прошло пять лет. Я выполнила обещание и через неделю мы приезжаем в Москву с концертом. Я хочу пригласить Вас на мой первый концерт (ссылка на приглашение ниже). Прошу Вас, если будет возможность, пожалуйста, приходите!
Простите, что отнимаю у Вас время и утомляю Вас длинным письмом, но я очень хотела, чтобы Вы узнали какую неоценимую роль Вы сыграли в моей жизни, сами того не зная.
P.S. Мне с тех пор больше не снились сны про Вас, но около месяца назад один снова приснился. В нем мы с Вами были в лесу, и я Вас куда-то провожала. Не помню куда и зачем. На прощание Вы снова улыбнулись мне, и назвали по имени. Я подумала, что это знак и решила написать Вам это письмо.
Мне пришлось без Вашего разрешения узнать адрес Вашей электронной почты, но я не знала как иначе связаться с Вами, т.к. не нашла Вас ни в одной соцсети.
Еще раз простите и до встречи.»
Уважаемые читатели, если мои рассказы вам нравятся, знайте, что ваши лайки, подписки, репосты и комментарии - лучший стимулятор творческой активности автора! Всем мира и добра! Берегите себя.