Вторую неделю после того, как мы проводили Тодора в Хёль, на мельнице было неспокойно. Проклятый водяной лил слезы и ломал колесо, мука не мололась. Стиг не мог с ним справиться. «Прекрати истерику, сопляк! – я схватила его за слизкую, зеленую шею и подняла над водой. «Ведьма, - хрипел он, - убила мельника, убьешь и меня!» «Я не убивала его, ты, грязное отродье! - и я сжала руки на его горле. – А вот тебя могу, запросто!» Он выпучил и без того огромные красные глаза и захрипел еще сильнее. «Оставь его!» - я не заметила, как вошел Стиг. «Это наш семейный водяной, он любил отца и горюет по нему. Мне приятно знать, что отец не всем был безразличен так, как тебе». Я отпустила водяного и повернулась к Стигу. За две недели он не проронил ни слезинки. Глаза его были сухими, на бледное лицо легли тени, и оно стало жестким и совсем не похожим на лицо мальчишки. «Я не буду оправдываться перед тобой, Стиг. Твой отец покинул вас с Циной, Хель забрала его. Я пришла сказать тебе, что мне тоже пора.