Сколько протянет неискушенная барышня в компании Гения? Артиста, художника, физика — любого, кто женат на своем таланте? Элизабет Сиддал, муза знаменитого Братства прерафаэлитов, продержалась десять лет.
Стихи, иголки, ежедневная грусть
«Мисс Сиддал была рада возможности покончить с прежней жизнью и оказаться в новом чарующем мире, — говорят за кадром в старом сериале BBC „Отчаянные романтики“. — Она еще не знала, что в искусстве успех приходит через страдание».
Сериал попахивает британским снобизмом. Лизе ли не знать, что такое страдание? Она родилась (в 1829-м) третьей в череде восьми детей мелкого ремесленника Чарльза. Отец делал вилки, ложки, ножи — этого, конечно, не хватало на прокорм. Элизабет и сестры под присмотром матери с детства шили платья на продажу.
Повзрослев, Лиззи устроилась швеей в шляпную мастерскую в пяти км от дома. Шла туда каждый день ни свет ни заря в любую погоду. Сидела с иголками в темной комнате. И — никаких перспектив впереди, конечно.
Однажды мать принесла из лавки кусок масла в обрывке бумаги. На «упаковке» оказалась пара стихотворений знаменитого Альфреда Теннисона. Лиззи заболела поэзией. Так и жила тихо: стихи, иголки, ежедневная грусть.
И вот, когда Лизе было уже 20, мимо ее мастерской шла (и остановилась) компания безумных (с виду) художников. Они, разумеется, готовились свергнуть с пьедестала предшественников, «застывших в академических условностях». Для самореализации им не хватало только: опыта, денег, признания, техники. И натурщицы со «средневековой» внешностью.
А тут она, Элизабет. «Великолепно высокая, с лицом самой тонкой и законченной лепки... у нее серые глаза, и ее волосы переливаются блеском, как ослепительная медь», — вздыхал прерафаэлит Уолтер Деверелл.
А еще она была так же мотивирована, и на тот же успех. Какие шляпки? Она чуть не погибла, позируя Джону Милле для его Офелии. Юнец Милле засунул ее в ледяную ванну, восхитился и ушел с головой в живопись. Сиддал терпела, пока не потеряла сознание. Натурщицы так себя не ведут.
Да, она позировала им всем, хотя это занятие считалось почти позорным. И брала за это плату, но не собиралась становиться (или оставаться) моделью — она стремилась в Братство. Лиззи даже ответила на любовь самого яркого из прерафаэлитов, не дожидаясь брака.
Два гения в одной постели
Братство вдохновлялось художниками раннего Возрождения и позднего Средневековья — тех, что были до Рафаэля. Не совпадение, что их лидера звали Данте — Чарльз Данте Габриэль Россетти, если полностью.
Им можно все, ведь они — будущее этого мира. Сын итальянских эмигрантов и англичанка средневековой внешности допустили ту же ошибку, что и многие нынешние кинозвезды — в 1852-м они стали жить вместе. Данте стал давать Лиззи уроки живописи.
А нужен ли гению в постели другой гений? О нет. С ним даже нельзя встать рядом. Он всегда будет на сцене и в сиянии софитов, даже если просто шлепает посреди ночи в туалет.
Их, одаренных, и не упрекнуть в этом. Талант — золотой чемодан без ручки, присланный с небес. Нести тяжело, бросить невозможно. И даже переложить в одну руку, чтобы другой обнять партнера — не получится.
Лев Толстой однажды подарил миру права на бесплатное воспроизведение всех своих текстов. Жена, Софья Андреевна, рыдала. Это же наследство детей! Лев не дрогнул — какие дети? Это мы, обычные люди, имеем отношения с другими людьми. Гении же общаются с Вечностью.
Наверное, только так и можно реализовать свой дар — за счет предельного эгоизма. Кристины Россетти, сестра Данте, где-то в те же годы написала поэму «В мастерской»: для художника женщина — лишь муза. «Не такая, как есть, а какой наполняет она его сон».
Дуэль и жертва
А муза вдруг стала делать успехи. Влиятельнейший арт-критик Джон Рёскин покупал рисунки Элизабет все до единого — а работы Данте вежливо отклонял. Наверное, это и убило союз. Но страсть, больше похожая на схватку, продолжалась целых десять лет.
Элизабет участвует в выставке прерафаэлитов со своими живописными работами — Данте рисует только ее. Будто настаивает: ты натурщица, натурщица. Коллеги, смеясь, называют это «мономанией», но это факт: художник Россетти остановился.
Они уже не друзья и часто ссорятся. Элизабет болеет — может быть, сказался тот инцидент в ванне. Она подолгу торчит на курортах — Данте заводит новые романы. Если муза стала конкурентом, то подайте художнику новую музу. И тоже рыжеволосую.
Лиззи знает — и заглушает сердечную боль лауданумом, спиртовой настойкой опиума. Когда-то доктор прописал ей капли для лечения физической хвори, но и с эмоциями они справляются отлично. Особенно если принять четыре максимальные порции за раз.
Это какая-то бесконечная дуэль, в которой стороны все время повышают ставки. В 1860-м Лиззи лежит при смерти — Данте наконец делает ей предложение. Она оправляется и носит ребенка в животе — он скучнеет и возвращается к рыжеволосым.
В 1861-м ребенок родится неживым. В 1862-м — Элизабет не проснется, утопит себя в лаудануме. Он, рыдая, положит ей в гроб (под голову) рукописи своих стихов, не сделав копии.
А через восемь лет — откопает и выпустит в свет. Передумал.
Короче, не дай бог моя дочь встретит художника. Банковский клерк, как отец моих внуков, меня больше устроит.