["Шинель", часть 3, предыдущие части 1, 2] В качестве основы для заголовка этой серии статей я взяла одно из самых известных высказываний о Гоголе: “Все мы вышли из гоголевской “Шинели””. Как почти всё связанное с Гоголем, оно остаётся для нас загадкой. Справочники говорят, что точно отследить его можно только до статьи французского критика, где оно представлено как “мнение русских писателей”. Авторами называли Достоевского, Тургенева, Григоровича и других. Просмотрев длинный перечень теорий, можно сделать только один вывод - мы не знаем, кто на самом деле сказал это первым.
Высказывание это почти фольклорное. Его так часто повторяли и переиначивали, что его всенародность стала гораздо важнее вопроса первенства. Отсюда возникает вопрос: почему именно эта мысль, взятая не пойми откуда и сказанная неизвестно кем, показалась поколениям литераторов особенно важной? В конце концов, почему именно “Шинель”? *
Самый популярный ответ следующий. Как мы уже выяснили, современники восприняли повесть в первую очередь как манифест социального равенства, историю о “маленьком человеке”. Это было созвучно времени. Идею подхватила “натуральная школа”, а затем унаследовал реализм, который, в свою очередь, для многих до сих пор остаётся эталоном русской литературы. И его представители считали именно Гоголя своим наставником.
Конечно, во многом Гоголь не был первым и не возник на пустом месте. Того же “маленького человека” мы видели, к примеру, в “Медном всаднике” Пушкина (правда, немного в другой роли) или в “Станционном смотрителе”. Ещё раньше удивительное открытие человека в бедняке или сельском жителе сделали сентименталисты. Но Гоголь верно уловил возросший интерес именно к маленькому городскому человеку. Трудно отрицать эту тенденцию. Популярный в западной литературе роман карьеры у нас практически не встретишь, а вот мимо “униженных и оскорблённых” ни один крупный автор не проходил.
Вся общественная жизнь, партии, дискуссии XIX века (и не только его) строились вокруг вопросов условного “народа” (крестьянской реформы/прав рабочих/медицины/образования для бедных и т.д.). Как литературоцентричная нация все отношения мы выясняли в книгах (в крайнем случае - статьях в литературном же журнале). Мало кто из русских общественных деятелей не был писателем разной степени одарённости и мало кто из писателей не принимал участия в этих спорах.
Но неужели только эта явная социальная сторона текста делает его таким важным? Не развила ли более поздняя русская литература ещё каких-нибудь сторон повести?
Возьмём, к примеру, предмет предыдущей статьи - мистико-религиозный символизм. С мистикой дела у нас, конечно, посложнее: если говорить о всяческих демонах и призраках, то помимо самого Гоголя и Булгакова рядовой читатель вспомнить разве что Серебряный век. А вот религиозный подтекст цветёт у нас самым буйным цветом.
Когда русский писатель не вздыхает над положением простого человека, он печётся о спасении его души. (Часто эти две темы объединяются в многочисленных образах праведников из народа). Сюда же примыкает тема искушения богатством, властью и к чему это всё приводит.
Инфернальная сущность Петербурга вообще стала отдельной линией в нашей литературе: от откровенной мистики первой половины XIX века (того же Гоголя со всеми «Петербургскими повестями») к просто городу, который сводит людей с ума (хрестоматийный пример из «Преступления и наказания») и обратно к мистике уже Серебряного века.
Мы говорили о юродстве персонажа? Почти каждый положительный русский герой немного юродивый. И не забудем, что сам “положительно прекрасный человек” русской литературы князь Мышкин помимо прочего был одарённым каллиграфом.
Что ещё у нас есть в тексте? Одновременно серьёзное и ироничное отношение к персонажу? Вопрос поиска справедливости? Соединение страха перед властью и искушения ею же?
Всё, что ни есть (любимая фраза Гоголя) в этой повести именно потому не кажется нам чем-то новым и необычным, что вся последующая русская литература строилась на этих темах и размышляла над этими же вопросами. Если мы посмотрим на историю не с нынешней позиции, а из середины/второй половины XIX века, то у нас вполне может сложиться впечатление, что всё, что пишется, выходит именно из “Шинели” Гоголя.
Повторюсь, Гоголь был “одним из”. Но по коллективному мнению поколений наших авторов именно ему удалось в небольшом тексте сконцентрировать многие центральные для русской литературы темы.
«Шинель» остаётся одним из самых узнаваемых произведений русской литературы, несмотря на свою кажущуюся простоту. А теперь мы можем посмотреть на этот краткий обзор её смыслов и подумать: что же это о нас говорит?
*Я не берусь за глубокий анализ межтекстовых отношений двух столетий невероятно разнообразной литературы. Для каждого пункта здесь можно будет найти как огромное число подтверждающих примеров, так и опровергающих. За этим списком скорее стоит общее ощущение важности и частотности тем, а не конкретные подсчёты.
В литературе невозможно найти такой текст, ткнув пальцем в который мы уверенно скажем, что все последующие книги писались с оглядкой на него. Даже самые влиятельные авторы не имеют абсолютной силы: потомки обязательно перессорятся в попытке выяснить, кого из них стоит бросить с корабля современности.
Правда, потом они обязательно вернутся.