Начало здесь.
Предыдущая серия.
Начальник службы безопасности «Меркурий-банка» Богдан Журавлев почувствовал неладное уже несколько дней назад. Утром жена, провожая его на работу, спросила:
— Болит желудок? У тебя пахнет изо рта.
Журавлев поморщился. Да черт же возьми! Зачем нужно об этом говорить? У нее, может, тоже пахнет изо рта, но он же не говорит ей об этом при каждом удобном случае.
— Я тебе сколько раз говорила — нужно сходить обследоваться.
Журавлев отметил для себя, что ключевое в этой ее фразе не «сходить обследоваться», а «я тебе сколько раз говорила», хлопнул дверью и вышел из дома.
Он купил по дороге на работу желтый «Холлс» в киоске на углу, и подумал, что нужно и правда сходить обследоваться. Обострение гастрита весной и осенью. Привычка к острому и жареному, курение, злоупотребление алкоголем. Но сейчас было как-то по-другому. Журавлеву не хотелось об этом думать, и ему удавалось не думать об этом. Просто сейчас у него стояло перед глазами шестиэтажное мрачное здание, возвышавшееся в конце их улицы — областной онкологический диспансер. Журавлев знал, как это бывает. У него дядя умер от рака. Перед самым концом был худой как щепка.
На работе Журавлев постарался с головой зарыться в текучку. Нужно было тестировать новую систему сигнализации, потом он должен был завизировать досье на заемщиков, а для этого нужно было хотя бы по диагонали их посмотреть. Колесики дня крутились себе, как смазанные.
Но Журавлев постоянно прислушивался к себе. Он заметил, что старается расположиться в кресле так, чтобы тратить меньше усилий на удержание себя в вертикальном положении. В конце концов он навалился на подлокотник так, что почти лежал.
Боли в желудке не было. Вернее, не так. Боль распространилась, растеклась по всему телу так, что ее невозможно было локализовать в каком-то одно месте. Его как будто облучили радиоактивным изотопом. К горлу подкатывала тошнота. В глазах темнело, а сердце колотилось. Лоб покрылся потом.
— Павлик, я выйду на минуту.
Он встал, вышел из кабинета, прошел по коридору. Кто-то шел ему навстречу, что-то ему сказал. Он ничего не ответил, потому что не понял ни слова и даже не смог разглядеть лицо говорившего.
Он вошел в туалет, подошел к кабинке и протянул руку, чтобы открыть дверцу. Но войти в кабинку он не успел.
Его вырвало прямо на пол, на белоснежный кафель.
За его спиной приоткрылась дверь. Кто-то, чьего лица он опять не мог различить, смотрел на него.
— С вами все в порядке?
Рядом с первой головой в приоткрытых дверях появилась еще одна голова и опять он не смог различить лицо.
— Да он пьяный!
— Нет, непохоже. Лицо все желтое.
— Надо вызвать скорую.
— Я уже сказал Тане, она позвонила.
— Давайте отведем его в кабинет.
— Железняк в офисе, может его увидеть.
Никто не двинулся с места. Для того, чтобы подойти к Журавлеву, нужно было пересечь заблеванный туалет.
Журавлев стоял, пошатываясь, посреди туалета и пытался дотянуться до стены, чтобы опереться на нее. У него это никак не получалось — он стоял чуть дальше, чем было нужно. Ему не хватало каких-нибудь трех-четырех сантиметров. Наконец он поднял мутные глаза, посмотрел на стену и сделал шаг. Его нога вступила прямо в центр рвотных масс, покрывавший пол, поехала в сторону, он поскользнулся и с грохотом рухнул на пол. Сотрудники банка, стоявшие в дверях, зажмурились, услышав громкий треск в момент, когда голова Журавлева соединилась с полом.
Приехавшая через четыре минуты скорая констатировала смерть 42-летнего Журавлева от черепно-мозговой травмы, не совместимая с жизнью.
Позже вскрытие показало, что у Журавлева был острый аппендицит.
Его можно было спасти, если бы кто-то из сотрудников помог ему покинуть туалет и избежать падения на кафель.
Кто-то из банковских остряков тут же пустил шутку, что Журавлев стал вторым человеком после Скрябина, который умер от отвращения. Впрочем, шутка не прижилась и вовсе не потому, что никто из сотрудников не знал, кто такой Скрябин. Легко смеяться над чужой виной. Чтобы смеяться над своей виной, нужно обладать подлинным величием души.
Или запредельным цинизмом.
Продолжение следует.