Историческая наука у нас таким образом устроена: злодейства огромные именуются блестящими и в качестве таковых заносятся на скрижали истории; злодейства мелкие именуются срамными, от таковых история брезгливо отворачивается и интерес к ним далее жизни их же современников не простирается.
Топтыгин 1-й, желая на оные скрижали истории попасть, понимал, что без выдающихся злодеяний и кровопролитиев настоящего блеска достичь невозможно. С тем и отбыл, по достижении маиорского чина и получении ото Льва наставления внутреннего супостата всяко искоренять, в дальнюю трущобу на воеводство.
В ту пору между лесными мужиками такая вольница шла, что всякий по-своему норовил, как Бог на душу положит, а в ногу маршировать никто не хотел. Понимали мужики, что их за это не похвалят, но сами собой остепениться уже не могли. «Вот ужо приедет маиор, – говорили они, – засыплет он нам – тогда мы и узнаем, как кузькину тещу зовут!»
Прибежал Топтыгин в трущобу на воеводство ранним утром и тут же порешил: быть назавтра кровопролитию. Но вот какой произошел с ним казус – по случаю своих именин купил он ведро водки, напился пьян и, как берлоги он себе еще не выстроил, повалился спать прямо посреди лесной полянки. Поутру прилетел на полянку умный чижик, всему лесу известный своею ученостью, слава о котором до самого Льва дошла, сел на медвежью тушу, приняв ее сослепу за корягу, и запел. Проснулся маиор, да с похмелья, не разобрав что к чему, принял чижика за внутреннего супостата, сгреб его в лапу и … съел.
Съевши-то спохватился, да уж поздно было. Думал, что по раннему времени дурачества его никто не заметит.
Увы! не знал, видно, Топтыгин, что в сфере административной деятельности первая-то ошибка и есть самая фатальная. Что, давши с самого начала административному бегу направление вкось, оно впоследствии все больше и больше будет отдаляться от прямой линии…
С соседней сосны скворец закричал: «Дурак! его прислали к одному знаменателю нас приводить, а он чижика съел!»
Полез было маиор за скворцом на сосну, а тот на другую перелетел.
Из куста ворона закаркала: «Вот так скотина! добрые люди от него кровопролитиев ждали, а он чижика съел!»
Маиор за вороной кинулся, на поляну заяц выпрыгнул: «Бурбон стоеросовый! Чижика съел!»
И по всему лесу зашумело, зазвенело: «Чижика съел! Вот потеха!»
Мечется Топтыгин, ночей не досыпает, все думает: «Что делать? Как горе избыть?»
А тут, как на грех, и предписание от Осла, который на ту пору у Льва в советниках состоял, подоспело: «Правда ли, что ты, такой-сякой, заместо усмирения внутренних врагов чижика съел?»
Пришлось сознаваться. Покаялся Топтыгин, написал рапорт Льву, а при рапорте отослал кадку меду для Осла. И начал, не медля более, большие злодеяния творить: перерезал стадо баранов, отобрал у баб лукошко с малиной, малину съел, а лукошко выбросил, много деревьев с корнем выворотил и, наконец, лесную типографию разорил. Но было поздно. Как его Осел ни обелял перед Львом, памятуя о кадушке с медом, не помогло. Положил Лев собственнолапно резолюцию на рапорте: «Не верю, штоб сей офицер храбр был; ибо это тот самый Топтыгин, который маво любимова Чижика сиел!»
И вывел Топтыгина за штат с сохранением звания и правом ношения мундира по инфантерии. А если б он прямо с типографии начал – быть бы ему теперь генералом.
Топтыгин 2-й был умней своего тезки и понимал, что в деле административной репутации от первого шага зависит все будущее администратора.
Посему он рассчитывал главным образом на то, что немедленно по приезде во вверенную ему трущобу сейчас же разорит типографию, это и Осел ему советовал, а далее будет устраиваться, судя по обстоятельствам. Оказалось же, что в оной трущобе нет не только ни одной, даже самой малой, типографии, но и, смешно сказать, ни одного университета или хотя бы академии.
Слава Богу, в нынешнее благословенное время россияне вполне снабжены высшими и средними учебными заведениями. Чтобы далеко не ходить, укажу лишь на уездный город Суджу Курской губернии, в коем мирно уживаются на богатой материальной базе местного ветеринарного технаря три или четыре университета со свободным обучением и непременной выдачей по завершении его соответствующего документа.
И что прикажите делать воеводе, медвежье сердце которого горит административным восторгом и невинным желанием заслужить похвалу от начальства? От тех же Льва да Осла?
Потужил Топтыгин 2-й, но в уныние не впал. «Коли душу у них, у мерзавцев, за неимением, погубить нельзя, – сказал он себе, – стало быть, прямо за шкуру приниматься надо!».
Сказано – сделано. И таких делов наворотил, что со всей округи сбежались мужики, кто с рогатиной, кто с вилами, а кто и косой-матушкой, и видят: лошади, коровы и овцы со свиньями задраны, избы развалены, а посреди двора медведь сидит и ревет. Рассвирепели мужики и приняли воеводу, что называется, в багинеты. Тут ему и конец настал. Бесславный!
Бывает так, что и блестящие злодеяния впрок не идут.
А на рапорте о сем происшествии, поданным Ослом его превосходительству Льву, последний собственнолапно нацарапал: «Дать знать маиору Топтыгину 3-му: пускай изворачивается».
Топтыгин 3-й был умнее своих несчастливых предшественников и запросил у Осла письменных инструкций, какие же злодеяния совершать уместно и желательно, а какие – нет. Но Осел недаром хлеб ел в присутственных местах, нашелся и здесь: рекомендовал Топтыгину 3-му руководствоваться в практической деятельности Лесным уставом, который никто в глаза не видел, но вся лесная братия знала, что есть такой, а в иных случаях «действовать по пристойности».
Возроптал Топтыгин 3-й: «Дожили! Чин на тебя большой накладывают, а какими злодействами его удостоверить – не указывают!» И если бы не мысль о подъемных и прогонных, то, право, не поехал бы.
Прибыл он в трущобу, залег в берлогу, сунул лапу в хайло и – задремал. А сквозь дрему думал и, будучи медведем умным, додумался.
Дело в том, что, покуда он лежал, в лесу все само собой установленным порядком шло. Порядок этот, конечно, нельзя было назвать вполне «благополучным», но ведь задача воеводства совсем не в том состоит, чтобы достигать какого-то мечтательного благополучия, а в том, чтобы исстари заведенный порядок от повреждений оберегать и ограждать. Ежели издревле повелось, что волки с зайцев шкуру дерут, коршуны и совы ворон ощипывают, то, хотя в таком «порядке» ничего благополучного нет, но так как это все-таки «порядок», – стало быть, и следует признать его за таковой, а злодейства, таково совершаемые, признать за «натуральные». А ежели при этом ни зайцы, ни вороны не только не ропщут, но продолжают плодиться и населять землю, то это значит, что «порядок» не выходит из определенных ему искони границ.
С этими мыслями он перевернулся на другой бок и выходил из берлоги только для получения установленного содержания. И все пошло в лесу как по маслу. Маиор спал, а податное население доставляло к берлоге все, что по продразверстке положено, даже и сивуху. В установленные часы маиор выходил из берлоги и жрал.
Прошли годы. Лесная жизнь шла своим порядком, не нарушаемая никакими злодействами, кроме «натуральных». Посему и Лев не оставил умного воеводу своими милостями: произвел сначала в подполковники, потом в полковники…
Но явились вдруг, откуда ни возьмись, охотники, выгнали Топтыгина 3-го из берлоги в поле, не посмотрев на его полковничий чин, и постигла его участь всех пушных зверей.