Лет до тринадцати я писала тексты с наслаждением, будь то школьное сочинение, стихи к празднику или поздравительная открытка. Не задумывалась над словами, не мучилась, где поставить точку.
Фразы ложились на бумагу сами собой - будто включали радио, только успевай записывать.
Были литературные конкурсы и постановки в школьном театре, были восторженные отзывы - все словесники меня обожали, задания я делала одной левой, играючи.
Помню, как подсела на этот адреналин - уловить образ и максимально четко передать его словами, так, чтобы человек прочел и почувствовал каждым волоском.
И понеслось.
В конце полугодия мама пришла с родительского собрания и устроила мне небывалый доселе разнос. Пропущенные уроки математики. Невнимательность. И две тройки - по геометрии и по химии.
Она действительно испугалась, что ничего приличного из меня уже не вырастет. Теперь я и сама знаю этот материнский страх - не справиться.
А тогда мне, как ледяной глыбой по черепу, врезало:
- Ты пропускаешь учебу ради ЭТОГО? - в руках у нее коленкоровая тетрадь, в которую я пишу все, что возникает в моей голове, - ты же понимаешь, что писатель - это вообще ни о чем. Тех, кто за свои книги получает деньги - единицы. А все остальные пишут в стол. И они - не писатели. У них психическое расстройство. Мания величия. Хочешь всю жизнь прожить сумасшедшей? Без профессии?
Oчень страшно всю жизнь ходить сумасшедшей и без профессии.
Взялась за учебу.
Писала только те сочинения, которые в школе задавали. Почему-то получалось плохо. Белый лист бумаги давил, вводил в ступор. Кое-как склеивала в нужном порядке правильные слова. Торопилась закончить. Bолшебное радио пропало. И восторг. Лишь бы скорее отвязаться от этой муки. И сидеть у телевизора часами.
Учителя только руками разводили. Потом успокоились, отстали. Pаботы перестали посылать на конкурсы. А скоро и вовсе не до того стало: в классах стоял жуткий холод из-за лопнувшей в очередной раз трубы, учителям по три месяца не платили зарплату, у меня начался подростковый кризис.
Сейчас, когда я намного старше моей мамы, стоящей напротив с коленкоровой тетрадью, я бы нашла, как привести ту тринадцатилетнюю девочку в чувство.
Вспомнила бы Булгакова, который годами писал в стол.
Цветаеву, которая перебивалась с хлеба на воду, но при этом заявляла друзьям: поэта моего дарования нет в современной литературе. И права ведь была!
Сказала бы, что пишут все для себя. И гении, и графоманы, и маленькие девочки. Просто потому, что иначе не чувствуют себя живыми.
Но это сейчас, когда давно разменян четвертый десяток, за плечами филфак, некандидатская, статьи и книги. Психоанализ. Дети.
А тогда я просто пошла заново учиться тому, что, казалось, пропало безвозвратно. Конечно, это было глупо - как если бы оперный певец, внезапно потерявший голос, решил изучать теорию музыки в надежде все вернуть.
Сделала ход Троянским конем - научилась писать на неродном языке.
Hедаром ведь по-французски говорят не "родной" язык, а "материнский".
На иностранном языке писать легче, но сложнее, как ни противоречиво это звучит.
Легко, потому что нет страха, и выбора особого нет: там где по-русски я нашла бы десяток синонимов разных оттенков, приходится довольствоваться двумя-тремя. Я ж не Пруст, в конце-то концов.
А сложно, потому что на чужой язык смотришь отстраненно. Без любви. Замечая недостатки. Его ты выучила, уже будучи взрослой. Не на нем тебя ругали за разбитую вазу, не под эту колыбельную ты засыпала. Чужой, хоть и давно привычный ритм, другие образы, звуки.
Так, как здесь - с азартом и удовольствием, я писала по-русски только в коленкоровой тетради.
Наконец-то разрешила себе сойти с ума.
Давно пора.