Мне 4 года. Я сижу на поскрипывающей кровати и рассматриваю оленей на старом гобелене. Пахнет мёдом, воском и раскалённым на солнце деревом. Здесь, в избе, прохладно. А снаружи - солнце, жара, пчёлы. А еще малина, сосны, ручей и взрослые - столько всего интересного. Я дышу медовым воздухом пасеки и слушаю мягкий стук о крышу - белки скидывают опустевшие от орехов шишки. А я подбираю и бережно храню. До вечера, а потом забываю - вокруг столько интересного.
Хвост ящерицы остался у меня в руках. Малина исцарапала руки. Улитка приклеилась на дно обласка, на котором мы с отцом сейчас поплывем - туда, далеко, аж в самое озеро! А я буду смотреть на мальков в тине у причала. И руки деда - узловатые, сухие, быстрые, четкие. И что-то еще. Там всегда было «что-то еще».
Потом настанет вечер. И мы поедем домой. Дед за рулем, а мы с отцом - на куче свежескошенной травы в кузове маленького трактора. Над нами будут проплывать ветки, проноситься стрекозы и садиться солнце.
Потом мне будет 12, и я буду работать на этой пасеке с отцом, дедом и всей семьей. И там будут и обласок, и сосны, и малина и «что-то еще». Только ящерицы не будет. Обиделась, видимо.
А потом не станет пасеки. И Деда. И обласка. И даже самого дома. Останутся только сосны, озеро и щемящее «что-то еще». Всегда есть «что-то ещё».
Столько лет нет ни деда, ни пасеки, ни того дома. А нет, вот же, мне 4 года, я сижу на скрипучей кровати…