.
.
.
Прочитал в Новом мире о поэте Майкле Эдвардсе, и его стихи в переводах Игоря Вишневецкого .Читать его стихи было ужасно скучно, (не смотря на то, что переводы отличные), как стихи преуспевающего профессора словесности а не поэта , от которых повеяло Драгомощенко с Завьяловым, и немного поздним Бродским. В семидесятых, сложилась такая тенденция на Западе, пришедшая из Америки, что поэт это успешный профессор , пишущий стихи, вначале филолог, потом уже поэт. Читать как профессор выходит из своего роскошного автомобиля навстречу столь же роскошным статуям, что- то по этому поводу испытывая , скучно , как скучно, когда для чувства обязательно нужно что то внешнее, величественное, пафосное, или , когда чувства обязательно должны быть великими. Лирическая поэзия волнует , когда она о пустяках, на то она и лирика. Когда не великое, а нечто пустяковое говорит в пользу Бога и Вечности. В качестве примера, насколько лучше написаны стихи Александра Кушнера о Венеции, как он прожег в Венеции брюки сигаретой. Именно пустяк. Но какой пустяк. Хотя, интервью с Эдвардсом временами интересно, о Хлебникове и Белом.
*
Что тебе в имени том? — Джунгли мягких, высоких
вызелененных летних папоротников облекают мальца:
дитя, какое, по слову поэта,
должно будет в муках зачать меня. Древний английский папоротник,
ferne halwes, священное нечто на удалении от.
Тело мальца ползёт среди запахов, не сознавая
ничего, кроме близости почвы и того, что
здесь земля — настоящая; она — хранимая тайна.
Ползёт он без направления по притихшему Парку.
Медленно привстаёт в шаре зелёного света —
времени не вовне времени, а внутри.
Каждую осень, он думает, папоротник (fern)
становится орляком (bracken), имя теперь деревенское:
вскорости высыхает, ломко трещит. Вновь обретённые заросли
окутал дым на холме. В зеркальном кафе
свет зимнего солнца сразу старит меня.
Орляком называется у северян (я это попросту знаю)
папоротник в любое время года. И англосаксы,
и норманны — все говорят отныне о распространённом
растении (оформляя тем органы речи и мозг)
fearn и brakni. А был ли
малец так уж неправ с нежным папоротником и с тёмным и несокрушимым
орляком? Приняв изменение в имени, мы принимаем
и измененье в присутствии, в интенсивности света.
(Майкл Эдварс в переводе И. В.)
А вот и стихи Кушнера о Венеции
* * *
.
Я дырочку прожег на брюках над коленом
И думал, что носить не стану этих брюк,
Потом махнул рукой и начал постепенно
Опять их надевать, и вряд ли кто вокруг
Заметил что-нибудь: кому какое дело?
Зачем другим на нас внимательно смотреть?
А дело было так: Венеция блестела,
Как влажная, на жизнь наброшенная сеть,
Мы сели у моста Риальто, выбрав столик
Под тентом, на виду, и выпили вина;
Казалось, это нам прокручивают ролик
Из старого кино, из призрачного сна,
Как тут не закурить? Но веющий с Канала,
Нарочно, может быть, поднялся ветерок –
И крошка табака горящего упала
На брюки мне, чтоб я тот миг забыть не мог.
А. Кушнер (из любимых стихов)
ВЗЯЛ В БИБЛИОТЕКЕ ЖУРНАЛ С ПРОЗОЙ АЛЕКСАНДРА КУШНЕРА
.
.
.
Взял в библиотеке журнал Звезда со стихами и прозой Александра Кушнера... Стихи Кушнера мне нравятся, они меня волнуют, особенно ранний, или не слишком поздний Кушнер мне откликается. Я бы сказал, что по поэтике, Кушнер лучший поэт Ленинграда, лучше Бродского, ибо теплее, наконец искренней, но не в смысле искренности исповедальной , (нормальному читателю неудобно когда в стихах перед ним исповедуются) , а искренности пронизанной философски- природными обобщеньями и наблюденьями., хотя и не в урон личному, как у Бродского. Прочитал и его прозу. Никогда не понимал, откуда у Кушнера столько любви не только к природе, набережным, и к собакам но и к фарфору и вещам? Кушнер признается, что узнал рано о смерти, его детство пришлось на время войны. Отсюда и его чувство жизни как драгоценного подарка. И его пусть и литературное, но христианство. Кто то же спас его жизнь, и вынул ее из безличного контекста тысяч людей.. И это был Господь, это был Христос. У рожденных позднее ,этого чувства любви к жизни уже не было. Прочитав прозу Кушнера будто бы совершил может быть простое, но важное для себя открытье.
* * *
Господи, как хорошо на даче!
Маленький дом, под окном лужайка,
Сосны и клены, и белка скачет,
Мы ее гости, она — хозяйка.
Снизу любуемся ею, рыжей,
Здесь и зимою без нас живущей.
Жалко, что белка стихов не пишет,
Гибкая, с зоркостью, ей присущей.
Тихо, тенисто, светло, безлюдно,
Ельники, речка, луга, просторы…
Господи, в городе тоже чудно:
Улицы, скверы, дворцы, соборы,
Львы над Невою сторожевые,
Стоя, протянутых к ним не лижут
Рук, но внимательно, как живые,
Смотрят — и жаль, что стихов не пишут.
А. Кушнер
(разве не прелесть? Легко, чуть даже в лучшем смысле наивно, лаконично и глубоко. )
ПОЧЕМУ ЛИРИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО СВЯЗАНО С ПУСТЯКАМИ
.
.
.
Лирика, это пространство, в котором неприметный пустяк важнее целого, в котором без этого пустяка, именно в лирическом пространстве обретшего свое символическое место не бывает целого как такового. Так , скажем, в рисунке маслом или акварелью окна с видом на пейзаж, не менее важнее двора в нем , какой нибудь крохотный букетик, увядший цветок, или даже засохший листок а то и обычная апельсиновая корка на подоконнике, вносящая нечто живое, одушевленное, говорящее о присутствии человека, что- то о нем рассказывающая . В жизни, эта апельсиновая корка нечто лишнее, это мусор. Никто не станет рекламируя пейзаж из своего окна оставлять на нем апельсиновую. корку, или засохший цветок, ибо, хозяина сочтут лишь неряхой. Лишь в лирическом пространстве эти пустяки, или лишние явления обретают свою символическую значимость. Больше того, не бывает лирического произведения без подобных пустяков, можно привести много примеров от лирики Пушкина , до живописи, в том числе и живописи старой и религиозной, имея в виду и эпоху Возрождения.
_________
P. S.
.
Иногда я думаю, что Бог не имеет к истории иотношения, так же, как не отвечает Бог и за разбушевавшуюся стихию. Бог связан с каждым из нас, отдельно, эти отношения интимны , индивидуальны. Говоря языком профессиональным, Бог эпосу предпочитает лирику.
Александр Кушнер