Сюжет популярной истории должен доставлять удовольствие. Не потому, что его к этому кто-либо сознательно обязывает, а потому, что все прочие сюжеты не имеют шанса стать популярными. Видимо, таким дарвиновским выживанием наиболее приспособленных к человеческой психике повествований и объясняется устойчивая «морфология волшебной сказки», которую описал Пропп и которую теоретики сценарной работы пытаются использовать как формулу создания кассовых историй.
В наиболее простом виде «доставлять удовольствие» означает попросту льстить. Особенно это касается детских сюжетов. Ещё Фрейд отметил, что ребёнок любит только себя, а всех остальных лишь постольку, поскольку они необходимы для его жизни. Любовь же к другим людям, даже родителям, относится к более позднему возрасту и формируется по образцу любви к себе. Поэтому, чтобы понравиться ребёнку, главный герой истории, с которым тот себя будет ассоциировать, должен реализовать все возможные желания.
Чего он при этом вовсе не обязан делать, так это подчиняться законам природы, следовать общественным правилам и вообще задумываться о том, каким образом его действия отразятся на других людях. Детское мышление, как его описал Пиаже, отличается синкретизмом: предпосылки сразу, без промежуточных шагов влекут заключения, а одно связано с другим через интуицию и ассоциации; вместо обоснования же ребёнок подкрепляет свои выводы безусловной уверенностью в собственной правоте. Не удивительно, что синопсис любой «детской» истории имеет мало шансов отклониться от формулы: стало так, как я хочу, потому что я хороший.
В сказках, поскольку их детям обычно рассказывали родители, к этой формуле нередко приклеивают какое-нибудь нравоучение. «Ты хороший, — говорит такая история, — если ты трудолюбив, добр, готов защищать отечество» и т.п. Например, герой монгольской сказки «Батор-Седкилту» считает своим долгом воевать за родное княжество, рад помогать даже подлым и неблагодарным людям, готов умереть с голоду, но не взять чужую еду без разрешения. За все эти качества он получает волшебное исцеление. Мальчик из корейской сказки «Зеркальный раб» обладает экстраординарным интеллектом, так что может поразить и перехитрить любого мудреца. Но способности свои он употребляет на то, чтобы защитить и прославить свою страну, освободить рабов, в то время как сам не брезгует работой чистильщика зеркал.
Однако нравоучение вовсе не является обязательным элементом. Емеля из «По щучьему веленью» — на редкость антисоциальный элемент. Он, откровенно говоря, ленивый, жадный и агрессивный подонок, который даже за дровами не может съездить, не нахамив всем подряд и не затеяв драки. Однако сказка отсыпает ему богатств и достижений столько, на сколько может хватить фантазии при неограниченной власти над материей.
Легко заметить, что лесть читателю, в детских сказках продиктованная тем, что ребёнок и не воспримет ничего другого, далеко выходит за границы детской литературы. Политолог Тимофей Бордачёв говорит о том, что и правильно составленный аналитический отчёт для государственной структуры или бизнеса должен начинаться с возвеличивания адресата и доставлять ему позитивные эмоции на протяжении основной части текста. Положительный настрой необходим, даже если доклад имеет целью сообщить о серьёзных проблемах, иначе у него мало шансов быть прочитанным.
Это коррелирует с положениями Фрейда о том, что психика склонна к регрессии до инфантильных состояний, особенно там, где мало что мешает ей это сделать. Сознательная жизнь человека в обществе накладывает множество таких ограничений, тогда как во сне взрослый более свободен вернуться к безыскусным детским стремлениям. Значительную свободу переживать не стеснённые рамками реальности, логики и воли окружающих себялюбивые эмоции он имеет и тогда, когда остаётся наедине с текстом или видеорядом.
Льстить читателю можно двумя способами.
Во-первых, герой может быть всемогущим или по крайней мере обладать сверхчеловеческой силой. В русском фольклоре по этому пути идут былины о богатырях, однако нечто подобное есть почти у каждого народа и, в более развитом виде, в любой литературной традиции. В Китае, например, это жанр уся, к которому из современных произведений относятся всем знакомые фильмы с летающими мастерами боевых искусств, а из традиционных — такие романы, как «Троецарствие» и «Речные заводи». Генералы в них — не только военачальники, но и великие герои, каждый из которых лично сражает на поле боя сотни бойцов.
В тот день войска Лю Яо были разбиты наголову. Не менее половины их сдалось в плен. Сунь Цэ отрубил более десяти тысяч голов.
Химически чистым образцом подобного героя будет Супермен (даже с именем тут не заморачивались). На его примере становится очевидной проблема, с которой сталкивается сюжет, построенный вокруг такого персонажа. Если он может всё, то не существует и конфликта, который герою пришлось бы разрешать. Любая трудность заведомо преодолена его бесконечными возможностями. Для Супермена поэтому приходится придумывать криптонит — искусственную слабость, которой могут воспользоваться его противники.
Наиболее интересные варианты сюжета про сверхлюдей приходят к тому, чтобы сталкивать между собой большое их количество, так чтобы каждый персонаж при этом оказался наделён какими-то уникальными способностями, которые к тому же обладали бы несколькими слоями резервной силы. В таком случае поединки между героями становятся похожи на партии в коллекционную карточную игру вроде Magic: the Gathering или Legends of Runeterra, где каждое действие любопытно само по себе, а в руке может ждать своего часа дорогое, но особенно сильное заклятье. Наиболее богатый на фантазию автора пример подобной истории из известных мне — сериал про Наруто.
Собственно, сказки представляют собой второй тип литературной лести. Главный герой в них, напротив, начинает с предельно униженного положения. Типичные фольклорные персонажи этого рода — сельский простачок (Иван-дурак, Емеля), нищий, младший (и потому обделённый по сравнению с братьями) сын, падчерица в доме жестокой мачехи, сирота и т.п. Сказки рассказывали своим детям бедные, притесняемые люди, и в них сквозит надежда на волшебное улучшение своего положения. Богачи, чиновники и правители, наоборот, почти всегда изображены глупыми и мерзкими. Вопреки восторженному отношению к сказке со стороны ценителей национального фольклора, которые прославляют её воспитательную роль, она никогда не содержит полезных советов о том, как преуспеть и исправить свою судьбу. Сами безымянные авторы сказок лишь смотрели на хозяев жизни с угрюмой завистью. Успех должен снизойти на их героев просто за то, что они хорошие.
Классический пример нищего, которому чудесным образом достаётся всё на свете — Аладдин, юный бездельник и вор, живущий с одинокой бедной матерью. Привлекательность его и подобных героев в том, что читатель либо узнаёт в нём себя, либо чувствует над ним некоторое превосходство. И если уж такому типу удаётся по сюжету стать женихом султанской дочери, для чуть более успешного человека самолюбивая фантазия тем более дорисует невероятный взлёт в ближайшем будущем.
В современных сюжетах намеренная униженность героя встречается повсеместно. Персонажи-подростки почти непременно слюнтяи, подвергающиеся травле от одноклассников. Молодые люди вынуждены довольствоваться убогой работой под надзором начальника-садиста, а влюблены безответно в едва замечающую их красотку. Мужчины постарше — пьяницы, которые не могут добиться встречи с детьми от распавшегося брака. Образ нередко дополняют описания запоров и поносов, заметных для окружающих эрекций и других неловких и мучительных моментов. Чем больше стыда, сколько-нибудь знакомого широкому читателю, испытывает герой, тем на большее количество симпатий он может рассчитывать.
Авторы регулярно пытаются совместить оба подхода — былинный и сказочный. Как правило, герой тогда обладает способностью трансформироваться и тем самым переходить из обычной жизни в героическую и обратно. Наиболее известные представители этого класса перевёртышей: Сейлор Мун и её европейская версия Леди Баг, Спайдермен, Гарри Поттер. Последний не превращается сам, но перемещается между волшебным миром, где он избранный с младенчества, и повседневным, где магию использовать запрещено, так что жить ему, сироте, приходится чулане у противных родственников.
Былинный и сказочный подходы и по отдельности, и вместе при известном таланте авторов (и особенно в богатом оформлении, скажем, киноблокбастера) в самом деле способны принести истории популярность. Однако тот и другой не несут, на мой взгляд, ничего морально или интеллектуально ценного. Во всяком случае, если под этим соусом не подано что-то более интересное, но недостаточно увлекательное само по себе — как, например, история «Троецарствия».