Восьмой квартет Дмитрий Шостакович написал посвящением самому себе
Кульминацией сезонного абонементного цикла от Струнного квартета Удмуртской филармонии станет уникальная многослойная программа (20 апреля, 19.00), в которой музыка Гайдна – Струнный квартет соль-мажор ор. 33 №5, Hob. III: 41 - войдет в соприкосновение с музыкой Шостаковича - Восьмой квартет до-минор, ор. 110. И в этом соприкосновении каждый из меломанов сможет обнаружить множество смысловых кодировок, аллюзий и образов…
Милый, чистый, светлый человек Йозеф Гайдн
– Мой совет – чаще слушать квартеты Гайдна. Вы получите массу удовольствия и пользы. Может быть, даже для здоровья, – эту рекомендацию Святослава Рихтера из его дневниковых записей мы специально сделали увертюрой к предстоящему концерту Струнного квартета Удмуртской филармонии и не мешкая перешли… к Моцарту.
Именно с подачи великого Амадея, назвавшего своего соотечественника, учителя и первого друга «папашей» (тут не поспоришь – одни только 104 симфонии и 83 струнных квартета сделали Гайдна отцом этих жанров), отношение к гению Гайдна в академической музыкальной среде получило странный в полярности снисходительно-восхищенный оттенок. Хотя нельзя исключать, что в этом отношении отчасти был «повинен» и сам композитор, утверждавший, что Бог даровал ему веселое сердце.
Однако веселый нрав этого внутреннего мышечного органа оказался напрочь лишенным другого важного дара – зоркого вещуна и привел к тому, что Гайдн не разглядел в одной из дочерей придворного парикмахера австрийского князя Эстрехази – Марии Келлер – взбалмошную женщину, влюбился в нее, затем женился и в непростой семейной жизни был вынужден провести четыре десятка лет.
Все эти долгие годы, чтобы обеспечить немалые запросы своей супруги, которая не понимала и с пренебрежением относилась к делу жизни мужа, Гайдн работал «как раб на галерах», что подтверждают объемы написанных сочинений. При этом личные переживания композитора приводило в баланс его творчество. Музыка, «пропитанная» торжеством свободы, человеколюбия, иронии, сюрпризных шуток, воздушности и легкости, к которой в обязательном порядке требуется добавить эпитет «кажущейся».
– Однажды мне сказали, что «в Гайдне все очень просто! Всё на два! А менуэты всё на три. Разницы нет никакой. Можно даже ноты не открывать!» – сразу вспомнилась многозначительная усмешка выдающегося дирижера Геннадия Рождественского, развенчавшего этот поверхностный взгляд неназванного коллеги. – А я вот думаю, что нет композитора сложнее для исполнения, чем Гайдн! Ну, разве что Моцарт!
В отличие от сложности исполнения эфирной музыки Гайдна в глобальной информационной сети можно в легкую найти внушительный набор известных цитат о личности гениального композитора и его сочинениях.
«Дедушка Гайдн - любезный, сердечный, веселый» – от Антона Рубинштейна до «Самого недооцененного величайшего композитора всех времен!» от Гленна Гульда. Эти изречения запросто могли подтвердить или опровергнуть любой взгляд на портрет Гайдна и его наследие.
Однако обращение к популярным афоризмам было неуместным, тем более, что в архивах Удмуртской филармонии нашлись оригинальные изречения о Йозефе Гайдне.
– Как-то на лекции для детей мои маленькие слушатели задали мне потрясающий в своей непосредственности вопрос, какую игрушку я бы взял с собой на необитаемый остров, – несколько лет назад на встрече с взрослой аудиторией в Ижевске рассказывал музыкальный просветитель и сомелье Михаил Казиник. – И я без промедления назвал калейдоскоп, как символ вечности. «А музыку какого композитора вы бы взяли на необитаемый остров?» – по найденной ровесником схеме, спросил меня другой ребенок. – И тогда я ответил, что взял с собой записи музыки Гайдна! Почему?! Да потому, что музыка отца всей Венской классики и самого непредсказуемого композитора является еще одним антидепрессантом и тем самым музыкальным калейдоскопом. Когда Рихтера спросили о его любимом композиторе, Святослав Теофилович нежно посмотрел на вопрошавшего человека, и после паузы не громко произнес: «Гайдн! Милый Гайдн! Я его очень люблю!» И Рихтера можно понять, ибо в музыке Гайдна есть такие завораживающие красоты и забросы во все времена! В действительности милый, добрейший, чистейший светлый человек Гайдн… Только вот его жена была дура-дурой и даже ставила на гайдновские партитуры сковородки, следы которых видны по архивам…
Кстати сказать, на партитурах Баха исследователи тоже находили следы… От пивных кружек. Но это уже совершенно другая история с абсолютно другими знаками и природой свойств…
Доминанта до минора Дмитрия Дмитриевича
В безразмерную коллекцию легендарных музыкальных историй свой вклад сделал и Шарль Гуно. Именитый французский композитор и автор знаменитой оперы «Фауст» как-то раз обронил: «В до-мажоре пишет Бог!» Отталкиваясь от этой фразы, используя тональный контраст – до-минор, мы получили хороший предлог начать разговор о Восьмом квартете Шостаковича – отнюдь не небожителя, а еще одного большого творца, художника и Человека.
Наверное, каждый подготовленный любитель музыки и тем более поклонник творчества Шостаковича знает, что его Восьмой квартет, написанный за три июльских дня 1960 года в германском курортном местечке Гориш в «Саксонской Швейцарии» близ Кёнигштайна и Дрездена, получил от автора официальное посвящение «Памяти жертв фашизма и войны».
При этом в качестве получателя другого посвящения – уже неофициального – Дмитрий Дмитриевич выбрал… себя. В Восьмом квартете (единственном сочинении, написанном Шостаковичем за рубежом) в доминанте до минора у него прозвучало множество автоцитат, подтвердивших, что композитор написал не просто ироничный музыкальный автореферат, но и горькое посвящение самому себе.
Ре-ми-бемоль-до-си – монограмма в слезах
В начале июля 1960 года Шостакович выехал в ГДР, в тот самый курортный Гориш (иначе Горлиц), где собирался подготовить наброски музыки к художественному фильму «Пять дней – пять ночей», который снимал друг композитора кинорежиссер Лео Арнштам. Правда, вместо этого Дмитрий Дмитриевич написал струнный квартет, получивший в порядковый номер цифру 8.
– Как я ни пытался выполнить вчерне задания по кинофильму, пока не смог, – 19 июля на даче в подмосковной Жуковке Шостакович писал письмо другу Исааку Гликману. – А вместо этого написал никому не нужный и идейно порочный квартет. Я размышлял о том, что если когда-нибудь помру, то вряд ли кто напишет произведение, посвященное моей памяти. Поэтому я сам решил написать таковое. Можно было бы на обложке так и написать: «Посвящается памяти автора этого квартета». Основная тема квартета ноты D.Es.C.H, то есть мои инициалы (ре-ми-бемоль-до-си – музыкальная монограмма Шостаковича - прим. авт.). В квартете использованы темы моих сочинений и революционная песня «Замучен тяжелой неволей». Мои темы следующие: из 1-й симфонии, из 8-й симфонии, из Трио, из виолончельного концерта, из Леди Макбет. Намеками использованы Вагнер (Траурный марш из «Гибели богов») и Чайковский (2-я тема 1-й части 6-й симфонии). Да: забыл ещё мою 10-ю симфонию… Ничего себе окрошка. Псевдотрагедийность этого квартета такова, что, сочиняя его, я вылил столько слез, сколько выливается мочи после полдюжины пива…
– Этим грубоватым шутливым сравнением Шостакович нарочито снижал драматизм своих переживаний, – позже пояснял адресат этого откровенного эпистолярия. – Хотя эта ирония носит защитный характер.
– Приехавши домой, два раза пытался его сыграть, и опять лил слезы. Но тут уже не только по поводу его псевдотрагедийности, но и по поводу удивления прекрасной цельностью формы. Но, впрочем, тут, возможно, играет роль некоторое самовосхищение, которое, возможно, скоро пройдет и наступит похмелье критического отношения к самому себе, – заканчивал послание вчерашний беспартийный и незаурядный человек, которого под сильнейшим прессингом со стороны властей заставляли вступить в ряды члены КПСС.
– Максим Шостакович (сын композитора – прим. авт.) рассказывал Мстиславу Ростроповичу, что за всю жизнь дважды видел отца плачущим: когда умерла мать (Нина Васильевна Варзар – первая жена ДДШ, которая ушла из жизни в 1954 году в возрасте 45 лет – прим. авт.) и когда его заставили подписать заявление о вступлении в партию, - эти строки из книги Бетти Шварц «Шостакович – каким запомнился» «проливали свет» на пролитые слезы Дмитрия Дмитриевича.
Музыка грызущей тоски
Позднее, решившись опубликовать более трехсот писем ДДШ, Исаак Гликман дополнит страшную картину психологического надлома своего давнего друга, произошедшего летом 1960 года.
– Рано утром Дмитрий Дмитриевич позвонил мне и попросил немедленно прийти к нему. Когда я мельком взглянул на него, меня поразило страдальческое выражение его лица, растерянность и смятение. Дмитрий Дмитриевич поспешно повел меня в маленькую комнату, где он ночевал, бессильно опустился на кровать и принялся плакать, плакать громко, в голос… Он был в тяжелой истерике. Я подал ему стакан холодной воды, он пил ее, стуча зубами, и постепенно успокаивался. Примерно час спустя, Дмитрий Дмитриевич, взяв себя в руки, начал мне рассказывать о том, что с ним случилось некоторое время тому назад в Москве. Там было решено, по инициативе Хрущева, сделать его председателем Союза композиторов РСФСР, а чтобы занять этот пост, ему необходимо было вступить в партию… «Поспелов (член бюро ЦК КПСС по РСФСР – прим. авт.) всячески уговаривал меня вступить в партию, в которой при Никите Сергеевиче дышится легко и свободно… Совершенно оторопев я, как мог, отказывался от такой чести. Я цеплялся за соломинку, говорил, что мне не удалось овладеть марксизмом… Затем я сослался на свою религиозность… Я был совершенно измотан этим разговором. При второй встрече с Поспеловым он снова прижимал меня к стенке. Нервы мои не выдержали, и я сдался…»
Через несколько дней Шостакович приехал к Гликману с бутылкой водки, чтобы разделить с другом свою тоску («тощищу» – назвал это состояние композитор), уныние и подавленность.
– Я тогда не знал, что эту грызущую его «тощищу» он через несколько недель изольет в музыке Восьмого квартета и таким образом сумеет отвести душу, – заключит Исаак Давыдович и добавит. – Захмелев от выпитой водки, Дмитрий Дмитриевич процитировал строку из пушкинских «Цыган»: «И от судеб защиты нет».
По словам Гликмана, на собрании по приему в партию, сгорая от стыда, Шостакович зачитал сочиненное для него заявление.
– Зато музыка моя никогда не врет, – произнес однажды Дмитрий Дмитриевич, выразив в этом заявлении свое кредо.
Неизменно художническое и вне всякого сомнения личностное, человеческое.
Ирония, потерявшая душу
– Всю жизнь Шостакович полагался на иронию, – выскажется на страницах популярного нынче романа «Шум времени» один из самых оригинальных современных британских прозаиков Джулиан Барнс, предположивший, что по стечению жизни, времени и под воздействием обстоятельств это чувство у человека может изменяться. – Насколько он понял, ирония столь же уязвима, сколь и любой другой прием… И у иронии есть границы. Невозможно иронически вступить в партию. В ее ряды вступают либо по зову сердца, либо с цинизмом – третьего не дано… Если же иронией пренебрегают, она сгущается до сарказма. И какой тогда о нее толк? А сарказм – это ирония, потерявшая душу…
Текст: Александр Поскребышев