Когда сторож по имени Герман учился мечтать — самым лучшим коктейлем считался "Слеза комсомолки". По росе прибегали в сторожку лохматые волки, говорящие дикие звери, другим не чета. Они всё говорили тогда про луну да про лес, называли икавшего Германа "маленьким братом". Наступала весна, Герман в мае ходил с транспарантом, подпевал заводским. Иногда попадал в фа-диез. Иногда в вытрезвитель. Но к вечеру, в сумрак одет, он охотно, легко заступал на волшебную смену. И рассказывал серым волкам про буфетчицу Лену.
Волки дружно ему обещали не выдать секрет.
Когда сторож по имени Герман приехал на юг, в санаторий — спасибо, родной профсоюз, за заботу — его встретило море, глодавшее белую ноту безмятежно лежавшего камня на мокром краю.
Море выло, рычало, скулило, и сторож узнал в интонациях воя знакомые волчьи мотивы. Бросил вещи на берег, поняв для себя переспективу (правда, виделась людям на пляже простая волна). Сторож спрятал лицо в бесконечно текучую шерсть. К удивлению, шерсть оказалась реально солёной. Корабли сорвались с якорей и подняли знамёна. На знамёна равнялись горнисты, терзавшие жесть.
Когда сторож по имени Герман вернулся домой, то Союз развалился, а Герман остался без дела. Схлопотал диабет, голова у него поседела. Герман сел на кушетку, и скатерть была с бахромой. Убеждали часы ежечасно: ку-ку да ку-ку. Значит, птица буддист, значит, это кукушкина сатья.
Увели в полнолуние деда зубастые братья.
Непонятные серые тени всегда начеку.
Когда взбрендило Герману-волку — горят фонари, он опять человек, заблудился на лунной дорожке, серый волк поспешил по привычке к уютной сторожке. Но закрыли сторожку, и не с кем теперь говорить.
А в квартире двухкомнатной, шумно вздыхая как морж, задремала буфетчица Ленка в слезах и футболке. Снилось Ленке, что в небе бегут говорящие волки. Третий слева, лобастый, на Германа очень похож. Ленка сильно любила его. Не сбылось, не срослось, хотя дура считала — ячейка могла получиться.
Отразил телевизор потухшим экраном волчицу. Корабли и горнисты прошли через Ленку насквозь.