это текст того перевода большого фрагмента сенсационного современного французского романа, который я читаю вслух в видеоролике под названием: «Сорж Шаландон, «Мой предатель», фрагмент ВТОРОЙ (с 16-й минуты)» (на моем канале «Yura Ecrlinf Linnik» на платформах «YouTube», «Rutube», «Яндекс-Дзен»).
[Библиографическое описание французского подлинника: Sorj Chalandon. Mon traître. © Éditions Grasset, 2008]
Джим одним пальцем чуть-чуть приоткрыл занавеску, ровно настолько, чтобы видеть улицу, а самому оставаться невидимым оттуда.
– Погаси-ка свет, – тихо сказал он.
Мне нравилось это сумрачное беспокойство, затуманившее его лицо, которое стало необычайно напряженным. Он стоял возле самого угла окна, прижавшись к стене, и смотрел на улицу. А там британский патруль остановился прямо напротив дверей дома. Отсюда, из гостиной, мне было слышно потрескивание их походного радиоприемника. Джим жестом подозвал меня поближе. Уличные фонари окрашивали ночную темноту в оранжевый цвет. Солдат присел на одно колено возле стены дома, глядя в прицел своего ружья и направляя его на крыши домов напротив. Второй солдат лег на тротуар. Неподалеку шли две смеющиеся девушки, держа друг дружку за руку. Еще одна компания прошла совсем рядом с этими солдатами, даже не обратив на них внимания. Остальные, заметив их, переходили на другую сторону улицы. Через несколько минут подъехал бронетранспортёр. Британцы, быстро пятясь, залезли в заднюю дверцу.
– Сволочи, – сказал Джим.
Он сказал это с тем же выражением, как если бы плюнул на тротуар или стукнул кулаком по столу. Затем он включил свет. А Кэти уже приготовила сэндвичи и чай.
– Они уехали? – спросила она.
– Да, – ответил Джим.
Как только бронетранспортёр свернул за угол, появились гости, словно они ждали ухода патруля, чтобы постучать в дверь. Это была супружеская пара, которую я видел в клубе, парень, замеченный мной на кладбище, две женщины, чьи мужья сидели в тюрьме, и, наконец, Тирон Миен со своей женой Шейлой.
– Сегодня вечером они повсюду, – сказал Тирон, снимая пальто.
– Повсюду, – улыбнулся Джим.
Я купил четыре бутылки пива «Гиннесс» и бутылку лимонада. Здесь так всегда: каждый приносит с собой то, что будет пить. Лимонад, возможно, был немного излишним проявлением моей щедрости. Из своего бумажного пакета каштанового цвета Тирон достал «Harp Lager» – мягкое светлое пиво, которое пьется так же легко, как вода. В кармане у Шейлы была оплетенная бутылочка белого рома. Молодой человек принес французское вино, в мою честь. На флаконе «Piat d’Or» красовалась этикетка, гласящая, что это «самое знаменитое вино Франции». Еще до прихода гостей я успел выпить три кружки темного пива и теперь сидел на своем любимом месте – на полу, прислонившись спиной к подлокотнику кресла. Телевизор был включен. В выпусках новостей мелькнуло лишь несколько картинок Пасхального марша, и там показали не весь собравшийся народ, а только взвод ИРА, с комментарием британского журналиста о «сектантстве и насилии». Джим выключил телевизор. Тирон взял кружку пива и поднес ее на уровень глаз, подмигнув мне. В гостиной стало почти что тепло, и я чувствовал себя как дома, вдыхая аромат поджаренных хлебцев и чая, слушая смех, сопровождавший слова Джима. Ведь каждый присутствующий рассказывал свой анекдот, да так быстро, что я едва успевал следить. Одна женщина с ярко-рыжими волосами говорила, что вчера утром она зашла в небольшой магазинчик на углу, где в тот час не было никого, кроме жен заключенных, вроде нее. Пять жен республиканцев, каждая из которых держала в руках один и тот же список продуктов, разрешенных для передачи заключенным мужчинам: чай, три апельсина, два яблока, несколько плиток шоколада. И кассирша молча пробивала одни и те же товары для каждой покупательницы. Когда же подошла очередь нашей рыжеволосой гостьи, в ее корзине оказалась большая коробка конфет.
– Разве это тоже разрешено? – спросила продавщица.
– Нет, это для меня самой, – ответила наша рассказчица.
Кэти засмеялась. Тирон поднял пивную кружку и спросил, есть ли новости о Пэдди Нули, только вчера освобожденном из тюрьмы Long Kesh. Джим сказал, что с Пэдди всё в порядке, и начал вспоминать его историю. А я начал беситься из-за того, что понимал только каждое четвертое слово. Джим прервался и специально для меня стал знаками иллюстрировать свои слова. Он поднялся с кресла, присел на одно колено и положил себе на плечо воображаемый гранатомет. Снова раздался всеобщий смех. Кэти перевела это на более медленном английском. Пэдди Нули отсидел девять лет за то, что выстрелил из гранатомета в обратном направлении. Дело происходило в конце 1960-х годов. Оружия не хватало, и чтобы успокоить население, партизаны субботним вечером прохаживались по улицам Белфаста, передавая друг другу три старых английских револьвера. Об этом еще раньше мне рассказывал Тирон. Однажды ночью он встал на углу Фоллс-роуд и Кавендиш, опустившись на одно колено и держа палец на спусковом крючке револьвера, поднятого вертикально вверх возле самого своего лица. Он ждал, пока его не минует группа прохожих, среди которых были юноши, старики, праздные гуляки, понижавшие голос при виде его. Ведь все воспринимали его как часового, стоявшего на посту. Пожилая дама шепотом пожелала ему держаться бодро. Парень пробормотал «да здравствует ИРА», подняв сжатый кулак. Другие парни подмигнули ему. Женщина перекрестилась. Другая женщина сказала ему «спасибо». Тирон подождал, пока эта группа пройдет, а затем бросился бежать прочь, спрятав револьвер под куртку. Через переулки и проходные дворы он добежал до своего товарища, стоявшего на той же улице в нескольких десятках метров отсюда. И отдал ему свой пистолет. Когда те же прохожие достигли этого места, они увидели другого партизана, стоявшего как часовой, прикрывшего лицо шарфом и державшего револьвер, направленный в землю. И еще дальше, до самого парка, тот же пистолет переходил из рук в руки, так что эта группа горожан, гулявшая по улицам до глубокой ночи, думала, что для ирландских партизан прибыл целый корабль, груженый оружием.
Пэдди Нули был хорошим сантехником, сварщиком и вообще мастером на все руки. Он сделал гранатомет из стальной трубы. И он заметил, что калибр его оружия как раз подходит для пакета с пирожными, которые он обожал. Пирожные эти были круглые, с зазубринами, с кремом и лимоном. А ему требовался противовес, чтобы ствол гранатомета не наклонялся под тяжестью гранаты. И он просунул четыре пакета с пирожными в ствол с тыльной части, так что они уравновешивали гранату, торчащую спереди. Дальнейшие события произошли быстро. Для Пэдди Нули, совсем юнца, это была вторая военная операция в жизни. На входе в ирландский национальный квартал Ардойн стоял британский опорный пункт. Подразделение ИРА, в составе четырех человек, подошло к нему ночью. Солдат Пэдди должен был первым открыть огонь. Он присел на одно колено и выстрелил в противника.
Джим изображал именно эту сцену. Кэти, вытирая слезы, проступившие от смеха, переводила его рассказ на более медленный язык. Тирон и Шейла тоже смеялись. Я смеялся, чтобы подражать им.
– Услышав взрыв, британцы вышли во внутренний двор своей небольшой крепости.
А там повсюду виднелись россыпи из кусочков пирожных – на крыше, на решетчатом заборе, на колючей проволоке, на будке часового. Вся улица пропахла порохом и подожженным молоком. Пэдди Нули встал во весь рост. Он дрожал с головы до пят. Стреляя, он перепутал направление и взял гранатомет задом наперед. Граната ударила в стену дома позади него, а в англичан полетели пирожные. Он был настолько ошеломлен, что не мог двигаться, и оставался стоять неподвижно, со стальной трубой у своих ног, глядя на дыру от гранаты, зияющую в стене дома, и на людей, орущих из окон, пока его не арестовали британские солдаты.
– Но заметь, что Снупи сделал выходку не лучше, – сказал Тирон, наливая себе пиво.
Снупи сидел на мотоцикле позади Джека, который вёл. А незадолго до этого Снупи застрелил полицейского на Касл-стрит. Джек ехал вверх по Фоллс-роуд, петляя между машинами. В момент поворота на дорогу к Уайтроку, прямо перед британским блок-постом, Снупи поднял вверх правую руку в знак того, что они поворачивают направо. Но в этой руке был пистолет.
– Джек – это сын Шейлы и Тирона, – пояснила мне Кэти, – и его посадили на двадцать лет.
– Такова жизнь, – бросил Тирон, чтобы переменить тему разговора.
И вдруг он начал петь. Просто так, без предупреждения. Он закрыл глаза и запел, сидя в углу дивана.
“You may travel far far from your own native home
far away o’er the mountains far away o’er the foam
But of all the fine places that l’ve ever been
There’s none to compare with the Cliffs of Doneen”.
Следом за ним запела Кэти, но уже песню на гэльском, которую я не понимал. Затем запел Джим, а после него – рыжеволосая жена заключенного. Я встал и открыл мой скрипичный футляр. Я ждал своей очереди, со скрипкой на коленях. Я впервые почувствовал себя здесь действительно как дома: не ощущая ни опасности, ни напряжения, больше не слыша осторожного шепота или недоговоренных слов, не видя бегающих взглядов, и вообще не видя и не слыша ничего, кроме этих людей, которые всем сердцем доверяли мне.
– Теперь твоя очередь, сынок, – сказал Джим.
Кэти смотрела на меня. Джим медленно пил пиво. Юноша заканчивал мое вино. Шейла раздавала свои сигареты, по три штуки каждому из нас, держа их веером между пальцев. Я дрожал от волнения. Хотя я уже играл в Белфасте, то здесь, то там, для Джима или в каком-нибудь пабе, но никогда еще так, как сейчас, при всеобщем молчании, в присутствии Тирона Миена, подпирающего рукой свой подбородок, после этих историй, после этих песен, после всеобщего дружного смеха. Я был всего лишь французским скрипичным мастером… Я едва осмеливался… Я приложил смычок к струнам и закрыл глаза. Я хотел сыграть как можно лучше, самую прекрасную мелодию. Во рту у меня пересохло. Я исполнил «O’Keefe’s Slide», самый известный фрагмент. Я дал волю моим пальцам. Далеко не всё я сыграл правильно. Но меня это мало волновало. И, похоже, никого это не волновало: все громко аплодировали, а Тирон Миен поднял вверх большой палец в знак одобрения. Позже, когда мы с ним вышли на кухню, он сказал, что комната Джека свободна, и что я могу не стесняться: если Джиму и Кэти не очень удобно предоставлять мне ночлег, то кровать его заключенного сына всегда к моим услугам.
– Я по-хорошему люблю тебя, сынок, – сказал Тирон, положив ладонь мне на плечо.
– Я тоже тебя люблю, – ответил я, улыбаясь.
– Да? С чего бы это?
И он засмеялся. Я впервые услышал этот его особенный смех: раскатистый, громоподобный, неудержимый. Смех, которому я долгие годы старался подражать, но так и не смог научиться. Смех, от которого я просыпаюсь по ночам даже сейчас, когда Тирон уже мертв.
*
Вернувшись в Париж, я понял одну вещь. Понял, проснувшись на следующее утро, прогуливаясь по улице в тот апрельский день 1977 года, бездумно глядя на небо, встречая ничего не знающих прохожих. Я понял, что я стал другим человеком, что я теперь принадлежу другому миру, что у меня другая жизнь и совсем иные надежды. Мне стали нужны кирпичные стены, воздух, пропитанный войной, и чувство печали вперемешку с гневом. Теперь, вместо всей прочей праздной музыки, я играл на скрипке лишь мелодии моей новой страны. Я бросился читать всё подряд об Ирландии, и только об Ирландии. Я искал слово «Ирландия» среди газетных и книжных строчек, на устах прохожих и в их глазах, повсюду. Я запомнил, что Ирландская Республиканская Армия по-гэльски называется «Óglaigh na-hÉireann». Я начал праздновать День Святого Патрика. Я перекрасил свои волосы в зеленый цвет. Я прочел о Келлской книге, о набегах викингов, о сражениях Тойрделбаха Уа Бриайна, короля Мунстера. Я узнал об англо-нормандском вторжении, о гэльском сопротивлении, о завоеваниях Тюдоров, о колонизации Ольстера, о подавлении одного восстания за другим, о зверской жестокости Кромвеля, о свержении Якова II Католика. Я открыл для себя британские уголовные законы XIX века, ирландский Великий Голод, движение за автономию «Home Rule». Я читал по-английски о войне за независимость, о гражданской войне, о войне на севере. Я читал Флэнна О'Брайена, Лайама О’Флаэрти, Беккета, Каванаха, О’Кейси, Биэна, Уайльда, Синга, Свифта. Я пробовал читать Джойса. Я вырезал из книги стихотворение Уильяма Батлера Йейтса и приклеил его рядом с портретом Джеймса Коннолли на стене моей мастерской:
“Now and in time to be
Wherever green is worn
Are changed, changed utterly
A terrible beauty is born”.
Я решил, что пиво «Гиннесс» отныне заменит мне все прочие спиртные напитки. Поначалу мне было трудно к нему привыкнуть. Горечь, тяжелый вкус, отдающий обожженной глиной, маслянистая пена, да к тому же всё это – в бездонной кружке… За столиком «Томаса Эша» я пил «Гиннесс» за компанию с Джимом и Кэти, но без особого удовольствия: я словно совершал обряд. Но теперь я твердо решил, что это черное пиво отныне будет мне нравиться. На Фоллс-роуд я купил себе берет с белым шерстяным помпоном. А еще – особый перстень, называемый Кладдахским, который выглядел так, словно был сделан лет четыреста назад. На нем изображено сердечко, увенчанное короной, которое держат две руки. Когда острый конец этого металлического сердечка направлен в сторону вашего сердца, он шепчет о том, что вы влюблены. Когда же острие сердечка развернуто вовне, оно сетует, что ваше сердце свободно. Джим носит подобное Кладдахское колечко, и Кэти тоже. На руке Тирона – старый Кладдахский перстень из серебра. Я начинаю всматриваться в пальцы людей в ирландских пабах и на улицах. Садясь к любому столу, я кладу свою руку так, чтобы мое сердечко было заметно всем. В 1970-х годах протестантские боевики, выказывающие свою верноподданность, отрубили несколько пальцев, носящих такие кольца, поскольку считали их символами ирландского католицизма. Это была их игра – всё равно что вырезать ножом слово «папист» на спине парнишки, случайно пойманного на улице. Однажды вечером в парижском метро я заметил читающую женщину, на безымянном пальце которой блестел Кладдахский перстень. У меня пересохло во рту и подкосились ноги. Я положил руку на поручень прямо перед ней, постукивая своим колечком из смеси стали с золотом. Но женщина так и не подняла голову.
Вскоре я взял себе за правило ездить в Белфаст два раза в год: один раз – на Пасху, а второй – в августе, на марш в память об операции «Деметриус», когда было арестовано без суда и следствия множество подозреваемых членов ИРА: это случилось в августе 1971 года. Когда Кэти и Джим отсутствовали, я ночевал в доме Тирона. У него и у Шейлы я чувствовал себя поначалу и не столь вольготно, но быстро привык. Я носил уголь с заднего двора и наполнял им очаг в холодные утренние часы. Я спал на втором этаже, на кровати их сына, и потому в мои обязанности входило закрывать на ночь железную решетку на лестнице между первым и вторым этажами. Однажды ночью я забыл это сделать: тогда я пошел спать очень поздно, к тому же слегка выпил и не мог найти ключ. И это был единственный раз, когда я видел Тирона рассерженным. Он объяснил мне, что уже пять человек из числа местных католиков погибли из-за того, что забыли запереть свою решетку. Протестантские банды взломали входные двери ударами топора и бросились наверх, стреляя по кроватям.
– Решетка удержит их внизу, и им придется довольствоваться стрельбой на лестнице, но ты останешься жив, – сказал Тирон.
В следующие мои приезды он всё чаще сам встречал меня на вокзале или в аэропорту и сам провожал обратно. Когда мы проезжали мимо армейских контрольно-пропускных пунктов, он просил меня не говорить, особенно по-французски. Не называть моего имени и не отвечать на два вопроса: «Откуда вы следуете?» и «Куда направляетесь?». И я делал так, как он: молчал, не отвечая ни на какие вопросы, настолько долго, насколько это было возможно. До тех пор, пока он своим взглядом не давал мне сигнала признаться, что я французский скрипичный мастер.
– Сволочи!
Подобно Джиму, Тирон часто выплевывал это слово. Когда он проезжал мимо шотландского патруля, когда наблюдал за вертолетом, кружащим над городом, когда английский флаг развевался на верхушке какого-нибудь шеста, когда британский премьер-министр появлялся на экране телевизора, Тирон говорил «сволочи» и плевался. Следуя его примеру, я тоже начал плеваться, даже в Париже, сам того не замечая. Словно бы парижские улицы были моей собственностью. Я делал широкий шаг, втянув голову в плечи, подняв воротник, сунув кулаки в карманы, и плевал.
– Когда я тебя увидела, я подумала, что ты ирландец, – сказала мне однажды девушка из Белфаста, прежде чем я сам с ней заговорил.
Я мимоходом взглянул на свое отражение в одной из витрин. Я носил твидовую куртку, которая была чуть-чуть мне мала, и коротковатые брюки. Я смотрел вокруг ясными глазами и вообще имел ирландский вид. Я нравился себе именно таким. Я походил на одного из них, очень походил, сам того не желая и не делая ничего нарочно ради этого, ничуть не изменив моих привычек и поведения. Просто во мне вдруг пробудилось нечто, уже давно дремавшее где-то в глубинах моего существа, о чем я прежде и не подозревал. Я даже начал подумывать о том, чтобы переехать в Белфаст, насовсем, бросить всё, отречься от того немногого, что я имел во Франции. Работать с деревом и лаком здесь, в одном из этих маленьких кирпичных домиков. Всё более и более становиться ирландцем. Принять участие в их борьбе. Помогать им сражаться за Республику.
– Нет.
– Но почему?
– Потому что ты принесешь больше пользы, если останешься тем, кто ты сейчас, – ответил Тирон.
– А кто я сейчас?
– Французский скрипичный мастер. Хороший парень. Друг.
В тот день Тирон Миен сделал ужасную вещь. Он взял меня за плечи, посмотрел мне прямо в глаза и попросил никогда не забывать того, что он скажет. Я – не ирландец. И никогда не буду ирландцем. И я привношу в их жизнь – в жизнь Тирона, Шейлы, Джима, Кэти, в жизнь их всех – нечто такое, что они сами не могут дать друг другу. И они нуждаются во мне именно как в другом человеке, отличающемся от них. Я служу для них напоминанием об иной жизни, не такой, как здесь. Тирон, глядя мне в глаза, просил меня остаться таким, как сейчас. И он пообещал, что никому не позволит прибегать к моей помощи. Возможно, он уже знал. Он ничего мне не сказал об этом, но, возможно, уже знал. Он подозревал, что вскоре я начну помогать партизанам Республики. И действительно, в скором времени я начну помогать им кое в чем, то здесь, то там. Но эта помощь будет очень незначительной, не позволяющей мне сблизиться с ними еще сильнее. Возможно, он уже знал. И пытался защитить меня от меня самого, от моих же собственных порывов и наивного гнева. На дворе стояла осень 1979 года. Через несколько недель Тирон Миен снова будет арестован. И он как бы предупреждал меня и защищал от опасного сближения с ним.
***
В понедельник, 8 октября 1979 года, раздался телефонный звонок. Я услышал испуганный голос Шейлы Миен. Всего несколько слов. «Они пришли сегодня утром. Они увели Тирона». Я только что открыл мою мастерскую, и еще на улице перед входом меня поджидал долговязый парень со скрипичным футляром. Я видел его впервые. Он играл в небольшом оркестре, исполнявшем музыку барокко, и сейчас он репетировал сонату соль мажор для скрипки и бассо континуо Генделя. С озабоченным видом он достал свою скрипку и протянул ее мне. Он говорил про адажио. Ему казалось, что «ми» на его скрипке звучит слишком ясно. А «соль» слишком насыщенна. Ему хотелось сделать эту ноту мягче, звонче, свободнее, шире, и избавить ее от того зернышка обогащенного звучания, которое имеет какой-то песчаный привкус.
– Песчаный? – переспросил я.
– Песчаный, – повторил долговязый парень.
Именно в этот момент зазвонил телефон, и раздался голос Шейлы. Долговязый парень смотрел на меня, а его скрипка лежала на моем рабочем столе. Моя рука, держащая трубку, задрожала.
– Они забрали и Джима тоже, и еще нескольких наших соседей.
– Я беру билет на самолет до Дублина, я скоро приеду, – сказал я Шейле.
Она не стала возражать, а лишь пробормотала «спасибо». Затем она повесила трубку. Я еще долго неподвижно стоял, держа телефон возле уха, в котором всё продолжали стучать эти слова: «Они увели Тирона». Голос Шейлы скользил по дереву янтарного цвета, по эбеновым ладам, по изящным струнам, по нежным эфам. Я машинально провел пальцем по слою тусклой канифоли, покрывающей деку. Долговязый парень ничего не говорил. В моей руке застыл перочинный нож, холодный как мертвая птица. Я замер в оцепенении. Парень уловил мое подавленное состояние. Вежливо, без единого слова, он убрал свою скрипку назад в футляр, обернув замшей шейку и завиток. Это была старинная копия скрипки «Cannone» работы Гварнери, на которой играл Паганини. У меня не было времени рассмотреть ее лучше. Долговязый парень, пятясь, вышел на улицу. Я не помню, сказал ли он «до свидания», или нет. Он покинул мою мастерскую так, словно тут лежал покойник.
Когда я приехал в Белфаст, Джим уже был освобожден. Его арестовали накануне у них дома. Кэти пыталась вмешаться и получила удар прикладом в грудь. Весь город был перенасыщен драматизмом сверх всякой меры. Британские солдаты виднелись повсюду. Вертолеты, бронемашины, патрули. Шел дождь. На улицах не было ни одного ребенка. Мужчины опускали головы. Женщины напоминали призраки.
– Сними где-нибудь комнату, здесь оставаться опасно, – сказал мне Джим.
Чуть дальше от центра города, на Кавендиш-стрит, жила вдова, знакомая Кэти, которая сдавала комнату. Я поселился там всего на несколько ночей, в крохотной комнатушке, с кроватью, шкафом, распятием на стене, но без стола и стула. Комнатка была пропитана бедностью и холодом. Престарелая хозяйка грела себе воду для мытья. Деревянная доска заменяла одно из стекол в моем окне. Туалет находился на заднем дворе и представлял собой дыру, куда надо было сыпать известь.
– А что, здесь совсем нет отопления? – спросил я Джима.
– Добро пожаловать в гетто, – улыбнулся Джим, ставя мою сумку на кровать.
Кэти и Джим оказались правы. Британцы пришли к ним на следующий день, и еще через день. И перерыли всё в их доме, бросив все вещи на пол. Они искали что-то или кого-то.
Когда Шейла Миен открыла мне входную дверь, она пристально взглянула на улицу за моей спиной, провела меня через порог, взяв за предплечье, и быстро закрыла дверь.
– Скорее, их агенты могут быть везде, – просто сказала она.
Тирона посадили в тюрьму Крамлин Роуд. Шейла не знала, когда его будут судить и по какому обвинению. Она просила меня быть осторожнее, сказав, что британские солдаты говорили о каком-то «французе»: кто-то из соседей это слышал. Возможно, мне следовало бы на какое-то время воздержаться от поездок в Белфаст. Она знала обо всём этом очень мало, а я не знал вообще ничего. Она предложила мне чай, но я отказался. Она спросила, где я остановился на ночлег, и кивнула, услышав мой ответ. Она сказала, что мы сможем встретиться завтра после полудня на кладбище Милтаун, где ей надо посадить цветы на могиле своего отца. Но сейчас ей было страшно за меня, и она предпочла бы, чтобы я надолго здесь не задерживался. Она хотела передать мне одну вещь. Это был сверток каштанового цвета, большой и твердый на ощупь, спрятанный под подушкой дивана. Тирон приготовил его для меня незадолго до своего ареста. Вот он. Она покачала головой: нет, она не знает, что находится там внутри, и не хочет этого знать. Она протянула его мне. Она попросила меня не открывать его здесь, а унести под курткой. Она пожала мне руку и грустно улыбнулась. В ее глазах виднелись слезы. Она сказала мне, чтобы я был осторожен и берег себя. И еще раз повторила это, приподняв занавеску, выглянув в окно и осматривая улицу. Она перекрестила меня. Открыв входную дверь, она коснулась ладонью моей спины, когда я выходил. На улице шел нескончаемый дождь. Я сунул сверток под куртку. Я всматривался в вечернюю мглу, надеясь увидеть один из тех старых лондонских микроавтобусов, партию которых закупило ирландское республиканское движение. Но никакие автобусы теперь не ходили по Фоллс-роуд. Сумерки сгущались. Я не встречал на своем пути ничего, кроме страшных призрачных теней. Впервые за всё время моей жизни в Ирландии я пожалел о том, что нахожусь теперь здесь. Мокрый газетный лист, гонимый ветром, прилепился к моему бедру. Мимо промчалась бронемашина, затем еще одна. Раздались крики, звон разбитых бутылок и камней, брошенных в железный панцирь. Втянув голову в плечи, я быстро шагал по тротуару в своей слишком узкой куртке и чересчур коротких брюках.
– Стоять! Не двигаться! – крикнул кто-то невдалеке от меня.
Это не был голос местного жителя: он говорил совсем не с тем акцентом, что звучит на здешних улицах. Идя понурив голову, я наткнулся на засаду, устроенную британскими военными. Десятки людей в касках, спрятавшись за углами домов, притаившись на тротуарах и в палисадниках, внезапно останавливали машины и прохожих. Уже пять ирландцев стояли лицом к стене, уткнувшись лбом в кирпичи, подняв руки и расставив ноги. Один из солдат начал приближаться ко мне и еще издали велел медленно поднять руки. Я вспомнил Джима, которого четыре дня пытали полицейские в центре допроса в Каслри. Там ему сломали нос и челюсть. Он круглые сутки находился в освещенной камере. Ему не позволяли спать и не давали есть. Я вспомнил Тирона, которого избивали солдаты из британских вспомогательных подразделений. Избивали так, что он потерял половину своих зубов, целые клочья волос были вырваны из его головы, а глаза стали не видны из-за опухших от синяков век. Мне стало страшно.
– Я француз, – сказал я.
– Журналист?
– Нет, турист.
– Турист?
Сверток каштанового цвета упал на мостовую возле моих ног. Выглядел он очень тяжелым.
– Ничего не трогай. Встань на колени. Держи руки поднятыми.
Я точно исполнил все приказания и теперь стоял на коленях, подняв руки вверх и опустив голову.
Солдат приподнял сверток носком ботинка.
– Это что?
– Я француз, я плохо говорю по-английски.
Ко мне подошли два других солдата и с ними полицейский в зеленой форме. Он поднял сверток двумя пальцами, одетыми в перчатку, и быстро унес его в бронемашину, перегородившую улицу. А я всё стоял на коленях. До меня доносились металлические голоса, звучавшие в радиопередатчиках и отдающие приказы, шум моторов машин, отъезжающих прочь, грубые крики солдат и оскорбления в их адрес, летящие из окна напротив. Я ждал.
– Пустите его, ему можно уйти, – сказал полицейский.
Он протянул мне вскрытый сверток. Я встал на ноги.
– Для туризма больше подходит Испания, – усмехнулся молодой солдат.
Я тоже попытался улыбнуться. Я весь дрожал. Мне хотелось очутиться в моей мастерской, посреди кленовой стружки, с перочинным ножиком в руках. Я дрожал. Я мечтал вонзить перочинный ножик в затылок одного из солдат. Я содрогался. Никогда еще я не чувствовал такого гнева, никогда прежде в моей жизни. Они ударили Кэти прикладом в грудь, они бросили в тюрьму Тирона Миена, этого праведника, они расстреляли моего любимого героя с закругленным воротничком – и теперь они мне улыбаются. Я упрекал себя за то, что улыбнулся им в ответ, я корил себя за эту улыбку вежливости. Мне надо было стоять, сжав раскаленные добела кулаки и устремив на них непроницаемый взгляд. Или вообще ощетиниться как собака, состроить угрожающую гримасу, высоко подняв голову и задрав подбородок, молча их ненавидеть. Мне еще явно не хватало храбрости, присущей ирландцам. Я дрожал. Я продолжил свой путь, уже не столь быстрым шагом. Люди в касках запрудили все улицы. Жаль, что у меня не было специального пропуска с указанием на то, что меня уже один раз останавливали и обыскивали, что на сегодня этого достаточно. Но мне пришлось назвать мое имя еще дважды: полицейскому, державшему меня на прицеле пистолета, и двум солдатам, которые опять копались в моем свертке.
Это была документальная книга о Майкле Колмане, великом ирландском скрипаче, родившемся в одной из деревень графства Слайго 31 января 1891 года. Когда-то я просил Тирона раздобыть ее, но потом забыл об этом. Вместе с ней мой друг положил старую пластинку в 45 оборотов и французско-английский словарь скрипичных терминов.
***