Справа захрустел валежник. Можно было не оглядываться. Но правильные рефлексы организм ещё не выработал, а неправильные требовали обнаружить источник шума, во что бы то ни стало.
Я приподнялся и выглянул из-за пня, за который меня несколькими минутами ранее уволок телохранитель.
Собственно, источник был известен заранее. По правую руку от нас Станислав разместил Егорову троицу. Кому ж ещё, как ни этим оболтусам нарушать режим тишины. Но любопытство все равно не позволило оставить повышенную активность у соседей без внимания.
Удалось рассмотреть, испуганно вытаращенные глаза Егорки, смотревшего куда-то мимо меня. Проследив направление его взгляда, я заметил, как кулак Стаса многообещающе грозит порученцу с передовых рубежей. После чего меня вновь ткнули носом в опавшую листву.
Подзатыльник в исполнении Штыка, мягко, но уверенно вернул голову на исходную позицию - «мордой в землю и ни звука». Я послушно замер.
В сложившейся обстановке не до жиру и напрягать горло ради каких-то возмущений по поводу отсутствия комфорта или недостаточно проявленного уважения — себе дороже.
Телохранитель после краткого инструктажа от Станислава, по молчаливому согласию всех участников отряда назначенного командовать в ходе неминуемых боевых столкновений, не стал тратить время на какие-либо абстрактные картины. Его пейзаж был лаконичен, как рисунок углём на белой бумаге.
- Пикнешь или шевельнёшься — вырублю, - слегка подумал и добавил, - господин.
- Так, а чего делать-то? - решил я уточнить рамки дозволенного.
Именно тогда и прозвучал весьма конкретный перечень моих обязанностей:
- Мордой в землю и ни звука!
И, надо признать, я проникся. Все-таки техника тонирования у Штыка оказалась безупречной. Уж так он сгустил тени, что я на какое-то время совершенно забыл о дыхании. А когда организм напомнил о своих потребностях, то с трудом сдержал кашель, давясь долгожданным кислородом вперемешку с собственными ладонями, листвой и насыщенной запахами почвой.
Затишье, окутавшее нас, казалось обманчивым. Словно тишина, в которую погрузился лес, на самом деле звучала тонким опасным звоном. Таила в себе невидимую глазу угрозу, от ощущения которой кровь густела и наверняка закупорила тромбами даже капилляры.
Ещё мгновение назад наши голоса рвали ватное покрывало беззвучия в клочья, а копыта лошадей втаптывали ошмётки в плотную землю, хрустя не успевшими перегнить сучьями. Шумела порогами речная вода и окружающие нас просторы, казались, насыщенными жизнью. Но, вот мы свернули в сторону от реки, и что-то изменилось, словно поляну, на которой планировалось разбить лагерь, накрыло невидимым глазу колпаком. Тишина вторглась в наше путешествие по-хозяйски, бескомпромиссно и как-то сразу.
Изменения заметили не все. И даже те, кто все же обратили на них внимание, так и не смогли осознать, что же произошло на самом деле. Но, когда вернулся из дозора Палыч и объявил, что лес по каким-то причинам мертв, кое-что стало понятно. По крайней мере мне. Но делиться собственными рассуждениями с остальными я не спешил, предпочитая получить для начала какое-либо наглядное подтверждение собственных догадок.
Охотник в нескольких словах изложил нам сложившуюся диспозицию. Признаться, давно я не слышал столь витиеватой и красочной брани в чьем-либо исполнении. Но, в результате ни у кого не осталось сомнений, что для крепкого словца у Палыча были свои причины.
Даже деревья, по словам охотника, застыли, словно выставочные экспонаты — какие-нибудь пластиковые муляжи. Ни листочек не шелохнется на ветру. Лично мне, казалось, что и ветер не баловал своим присутствием окружающий нас ботанический музей восковых фигур. Но об этом я опять-таки тактично промолчал, заворожено вслушиваясь в красочную вязь ругани охотника.
Окутавшая пограничье тишина позволила Палычу услышать неприятеля задолго до того, как удалось его разглядеть. Враг, в общем-то, особо и не скрывался. Ехали нагло, безо всякой разведки местности. Что помогло охотнику подобраться к отряду инквизитора ближе, чем на расстояние полёта стрелы.
Десять мужчин и девочка. Все верхом и все вооружены. Движутся по парно. Без какого-либо специального боевого построения. Впереди инквизитор с Викой, рядом с ним один из бойцов, далее вереницей тянутся остальные.
Охотник с удивлением признал, что направление, служитель церкви выбирал уверенно, будто бывал здесь ни раз. Что, по мнению Палыча, было весьма подозрительно. Потому, как он-то уж точно раньше с окружающей нас местностью был знаком ни понаслышке, а поди ж ты не узнавал. Далее Палыч попытался скатиться к рассуждениям о том, что возможно Никифору довелось здесь побывать уже после вторжения Пределов... Но тут уж не выдержал и авторитетно вмешался в разговор я. Смакуя мимолетное превосходство, я заявил, что это опять-таки невозможно. Приливы, так или иначе, меняют окружающую местность, и даже если он бывал здесь раньше, после того, как Пределы вторглись в этот мир, как, впрочем, бывал и я, то не смог бы ориентироваться столь уверенно. Я ведь тоже, как и охотник, местность не узнавал. Тут явно было замешано, что-то другое. И, признаться, я догадывался, что именно. Инквизитора определенно пригласили, он чувствовал проход через границу точно так же, как его чувствовал я. И как мы с Викой чувствовали друг друга.
По-видимому, как бы сильно не разошлись наши пути на выезде из Лозовой, теперь им, так или иначе, суждено было сойтись. У самого прохода через границу на территорию Серых Пределов.
- А ты не в курсе, инквизитор-то давно в здешних краях? До метаморфозы или после объявился? - поинтересовался я у телохранителя.
- Мы пришли с первым приливом, он требовал нашей выдачи церкви. Княжич отказал.
Лаконичность Штыка больше не казалась мне чем-то чужеродным. Судя по всему, привыкаю.
Выходит инквизиция — это явление, поразившее местное православие ещё до вторжения Серых Пределов. Как-то не очень исторично получилось у создателей Среды. Насколько мне было известно, наши предки в отличие от благопристойных католиков уничтожением женской красоты в пламени костров не страдали. Неужели обстоятельства потребовали заимствования позорного опыта в здешних реалиях?
Я как раз размышлял о том, кто же тогда и как наделил инквизитора ключами от границы, когда Егоровы бойцы умудрились потревожить хрупкое стекло тишины. На что я по собственной глупости незамедлительно отреагировал и был награжден заботливым подзатыльником.
И тут меня наконец-то осенило, словно волшебная оплеуха собрала растекшиеся в поисках решения мозги воедино. Никифор может и не чувствовать проход, ему это на самом деле совершенно ни к чему. Ведь у него есть Вика, а у нее, в общем-то, нет никакого выбора. Вот она причина похищения, вот он, тот самый краеугольный камень, о который нам довелось споткнуться. И, который я тщетно пытался обнаружить на протяжении всего пути из Лозовой. Оставалось лишь понять, как он узнал о ребёнке и её возможностях. Информация показалась ценной, и я решил поделиться ею со своим надзирателем.
- Лежать, - не оценил моего порыва Штык.
Впрочем, голос телохранителя оставался ровным, словно не я только что нарушил его единственное требование не высовываться. И опять-таки не я, попытался повторить подвиг вновь.
- Да, отпусти ты, - прошипел я сквозь зубы выдыхая раздражение в ворох опавшей листвы.
Штык слегка ослабил давление на затылок.
- Господин…
- Ты не понимаешь, проход здесь, я его чувствую и ты уж наверняка тоже.
Телохранитель, молча, кивнул.
- Но ещё я чувствую Вику, и она чувствует меня и без сомнений сейчас она изо всех сил старается не выдать похитителям наше присутствие.
Информация о наших с Викой геолокационных возможностях в отношении друг друга заинтересовала Штыка гораздо больше, чем опасность быть обнаруженным неприятелем ещё на подходах к засаде. Словно мозаика разрозненных фактов наконец-то сплелась для телохранителя в цельную картину. Я видел, как мелькнула тень понимания в его антрацитовых глазах, будто чёрная кошка сгустком темноты стремительно метнулась в угол темной комнаты.
Определенно было что-то ещё, о чем я не имел ни малейшего представления. Что-то весьма важное для Штыка и его сородичей. И не менее важное для меня, поскольку оно, без сомнений, имело непосредственное отношение к Вике. К нашему неразделимому тандему. И что прикажете с этим делать? Спросить прямо? Но, если в планы княжеского телохранителя не входит посвящение меня в детали задуманного, что тогда?
Я раскроюсь, обозначу свою осведомленность, проявлю, так сказать, интерес и останусь у разбитого корыта. Созерцать мне тогда удвоенную невозмутимость Штыка до самого часа «Х».
Подобное развитие событий не устраивало меня в корне и не оставляло ничего иного, как скрыть тот факт, что интерес телохранителя к ребёнку не ускользнул от моего внимания. Тем более, что каждый имеет право на ошибку. Все эти мельтешения чёрных кошек по темным комнатам, в конце концов, вполне могли оказаться лишь игрой моего перевозбужденного воображения.
К счастью местные реалии успели приучить меня не отмахиваться даже от столь незначительных и неподтвержденных фактами подозрений, как эти. Посему имя телохранителя по праву вошло в мой личный список подозрительных субъектов.
Даже если моя паранойя не оправдается, я предпочту быть готовым к сюрпризам заранее. Уверен, что этот вариант гораздо приятней, чем узнавать о сюрпризе, ощупывая рукоять невесть откуда взявшегося кинжала между собственных лопаток.
Стас сжал кулак над головой, и я вновь позабыл о дыхании. Теперь этот знак уже не выглядел предупреждением о неминуемой расправе над кем-нибудь из провинившихся в наших рядах. Сейчас собранные вместе пальцы сигналили отряду о приближении противника.
Не знаю, что конкретно он хотел таким образом показать: обозначить уже известное нам количество неприятеля или же пытался заставить нас и без того неподвижных, стать еще более незаметными. Но на этот раз Штык почему-то не стал дублировать команду лидера.
Он с неприкрытым сожалением отложил в сторону лук и колчан со стрелами. Достал из-за пояса парные кинжалы, ощупал метательные ножи в кармашках, проверяя, не выпадают ли они и не дребезжат ли металлом о заклепки на ремне. Обнажил кинжалы, отложив в сторону ножны, и повернулся ко мне.
- Окажите милость, господин, постарайтесь никуда не вляпаться.
- А ты…
- А я за Вашей дочуркой, - перебил телохранитель мою нетерпеливость своей, - и Вам со мной нельзя. По лесу ходить не умеете. Уж доверьтесь моему опыту пожалуйста.
- Штык…- не удержался я.
- Да не боись ты, верну я ее, все путём будет, - вдруг, на секунду перестал быть телохранитель собой.
Подмигнул и растворился в густом кустарнике.
А я, несмотря на тревожные переживания, все же отметил ощутимое влияние Стаса на выходцев из других миров. Эти все его «не боись», «все будет путём» теперь из Штыка никаким учителям словесности уже не выцарапать. Если уж, что понравилось этим упёртым хранителям княжеской плоти, то они заездят это до дыр и полного отвращения. Как и та песенка, которую Штык однажды услышал от меня и с тех пор напевал её при каждом удобном случае. Прямо, как сейчас, уходя, он мурлыкал себе под нос:
А я солгу, и пусть меня осудят,
Не дам ни крошки, ни цемента, ни песка,
Ступеней к прошлому у нас с тобой не будет.
Твой выбор сделан, мой — сожжёт тоска…
Я не позволю чувствам возродиться
Из той бездушной и сырой темницы…
Безумным счастьем к сердцу воротиться.
Нельзя ему опять в том ритме биться,
Нельзя…
Я и сам не заметил, как стал напевать вслед за ним, притопывая ногой о подвернувшуюся по случаю корягу. Сковавшее разум и тело напряжение отступило, сквозь мрачную действительность прорвались воспоминания о том, как я пел для Вики...
Но звон металла вернул мне чувства страха и осторожности и сомкнул зубы вместе. По крайней мере до того момента, пока я наконец-то не смогу разглядеть собственного ребёнка за спинами вооруженных мужчин. Тут уж станет не до сомнительной щепетильности. И уж тем более не до тишины.
#фэнтези #литрпг #приключения
Первая глава:
Не время для смерти (1. Утро добрым не бывает)
Предыдущая глава:
Не время для смерти (41. Совершенству нет предела)
Следующая глава: