У Ирки странная жизнь. К своим сорока и в чести бывала, и в опале, и в ненависти, и в любви. И пила одно время по-чёрному, так пила, что варежки однажды за бутылку самогона променяла. С жизнью расстаться хотела, уж стояла на льду перед чёрной прорубью, да хорошо Господь не допустил.
В самую скорбную для неё минуту вышел на улицу мужик, который жил в доме на берегу, и при свете луны увидел тень на реке. Почему-то он сразу о недобром подумал и раздетый, в одной рубашке прямо по сугробам метнулся под гору. Спас ведь бедолагу, в дом к себе притащил. Приезжие они у нас были, никто и не знал, почему он неженатый, живёт себе с родителями-стариками и живёт, не пьёт, матом не ругается, работу на единственной в городе фабрике исправно выполняет.
Ирка, придя в себя и оглядевшись, подумала, что отродясь такой нищеты не видывала, хоть и было в доме чистенько, зря не скажешь. Сама-то она одна у родителей была, наряжали её, как куколку, женихов для неё выбирали да выбирали: и этот не тот, и другой не этот. Она и замуж не выходила, гуляла по-умному, честь свою девичью берегла. Образование высшее получила, а потом и второе, на работе нахвалиться не могли.
Только ведь и хорошее всё однажды кончается, жизнь-то она полосатая, началась и в судьбе Ирки чёрная полоса: сначала родители один за другим ушли, а потом на фабрике руководство сменилось. Захар Иванович, который в годах уж был, а по Ирке с ума сходил, души в ней не чаял, носился, как с писаной торбой, занемог, в область в больницу увезли, никто и не чаял, что поправится.
На смену ему пришёл к руководству фабрикой другой директор, молодой, да борзый. Назвал Ирку фавориткой прежнего директора и начал гнобить. Что она ни сделает, всё не в честь. Зубоскалил над ней при всём коллективе, и хоть бы кто заступился, боялись все, в нашем маленьком городишке работу потерять – это равносильно тому, что корзинку на руку и по миру идти. Про себя многие жалели Ирку, а вслух – никто. Рублем он её, конечно, тоже карал, всем работницам премия к 8 Марта, а Ирке – нет, у неё уж на этот случай обязательно какая-нибудь провинность была припасена. Она и это терпела, не нуждалась ни в чьих подачках, получать их считала для себя унижением. Но уж когда новый директор начал от Ирки требовать взаимности, мол, Иванычу, старику, да и то не отказывала, а я чем хуже, она не выдержала и в первый раз тогда напилась. А потом и понеслось. Быстро лицо своё потеряла, да и честь – тоже, хитроватые мужики теперь знали, как добиться её взаимности, за стопку опохмелки Ирка становилась на всё согласная.
А тут пришла как-то в привокзальный буфет и встретила там случайно Захара Ивановича, он как раз из больницы вернулся. Увидел он Ирку в таком непотребном виде и принялся за неё, бабы потом долго их разговор на автовокзале пересказывали, особенно то место, как махнул Захар Иванович на Ирку рукой и сказал:
- Я на тебя, как на икону молился, а ты что делаешь? Блудница!
Плюнул и пошёл.
Вот в эту ночь Ирка и решила на себя руки наложить, в прорубь решила прыгнуть, чтобы, значит, все грехи с себя разом смыть, хорошо мужик-то увидел.
Когда Ирка, отогревшись, домой засобиралась, хозяин дома удержал её:
- Побудь, не уходи, кто тебя дома ждёт?
Ирка устало повернула к нему свою нечёсаную сто лет голову:
- Зачем я тебе такая?
- Пригодишься, - улыбнулся мужик, - горшки тобой накрывать буду. А если серьёзно, поедем завтра с тобой в Иваново, бабка там у меня живёт, да и мы раньше там жили, до пожара…
Он судорожно сглотнул слюну и замолчал, будто невидимый кто-то сдавил его горло.
- Не надо, Серёжа, не надо, - подала голос молчавшая до сих пор мать.
- Надо, мама, я хочу, чтобы Ира всё про меня знала, у нас ведь с ней впереди долгая дорога. Так вот, Ира, вдовый я. Потерял я в том пожаре жену и двоих детей. Сбежал от того проклятого места в вашу глушь, а родители уж за мной. Ты, смотрю, тоже жизнью обиженная, давно за тобой наблюдаю. Давай попробуем друг друга отогреть… Понимаю, пока между нами стена, но ведь всё от нас зависит. Помоги мне. А я тебе помогу. Бог нам с тобой поможет…
И опустился на диван, будто разом обессилел, выплеснув душу этой молодой, но потерявшей себя женщине. Да и Ирка почувствовала, как бродившая в нём сила вдруг перелилась в неё, расправила плечи, потушила пожар в груди, внутренним зрением дала посмотреть на никчёмную свою жизнь. И она заплакала…
Что было дальше, рассказывать не буду, скажу лишь, что любо-мило бывает смотреть на эту пару, когда они катят по набережной колясочку с новорожденным. Увижу, так сердце за них и порадуется.
Дорогие читатели! Буду благодарна за лайки, комментарии и репосты!