В детстве я часто влюблялся, но эта любовь была довольно странной. Мне казалось, что я умею любить только глазами, потому что для этой любви мне достаточно было видеть ту девочку, которая пробуждает во мне мужчину. Я мог не подходить к ней, мог ничего ей не говорить, но я должен был её видеть, знать, что она находится где-то рядом. Эта девочка могла даже не догадываться, что нравится мне. Она могла не обращать на меня никакого внимания. Это ничего не меняло.
В первый раз это случилось в детском саду, потом повторилось в школе. Причём школьная любовь была уже не такой безобидной, как раньше. Она порой приносила мне реальные страдания, мучила, раздражала меня. Помнится, всё началось после того дня, когда к нам в класс пришла новая девочка. Все сразу обратили на неё внимание, стали следить, как она говорит, как ходит, во что она одета. Какую делает причёску. Нельзя сказать, что она была очень красива, но в ней было что-то особенное, что-то необычное. У неё были густые русые волосы, милое пухленькое лицо, большие удивлённые глаза. Но самое главное для меня было не это. Самым главным было то, что в свои четырнадцать лет она обладала прекрасной фигурой. Она обладала фигурой зрелой женщины. Этого нельзя было не заметить. Когда я на неё смотрел, меня охватывало томительное чувство обречённости. Я понимал, что она никогда не будет моей. Я худой, высокий, нескладный. Нас даже представить рядом невозможно, мы слишком разные.
Эту девочку звали Евгенией. На уроках биологии я её рисовал. Рисовал так, как видел — в профиль. Сначала на обычном тетрадном листе я одной линией намечал её гладкий, чуть выпуклый лоб, потом — тонкий нос с едва заметной горбинкой, потом — большие соблазнительные губы. Потом — маленький правильный подбородок, тонкую и длинную шею, крупные завитки русых волос. Завершался портрет прорисовкой глаз с густыми тёмными ресницами. Когда мои художественные потуги были слишком длительными, Женя это замечала и пару раз быстро поглядывала на меня, как бы говоря: «Когда же ты от меня отстанешь? Надоел со своими рисунками».
На уроках физкультуры, когда Женя была в одном тёмном трико, я снова не мог оторвать от неё глаз. Её стройное тело сводило меня с ума. Я смотрел, как она кувыркается на кожаном мате, как делает несложные упражнения на брусьях, и все её движения казались мне изящными. Всё в ней меня восхищало. Потому что так могла выполнять гимнастические кульбиты только она.
А на уроках математики я на Женю не смотрел. Я ничего не понимал в математике и поэтому сидел потупясь, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания. Но это отсутствие внимания с моей стороны она тоже почему-то замечала и порой вопросительно поглядывала на меня, как бы говоря: «Что это с тобой сегодня случилось? Ты совершенно не смотришь в мою сторону».
На одном из школьных вечеров я молча пригласил Женю на танец. Просто подошёл и протянул ей свою тонкую неуверенную руку... Знала бы она, чего мне это стоило. Мне почему-то казалось, что она ответит мне согласием. Может быть, застесняется, удивится, но встанет и пойдёт вместе со мной в центр зала. Но она не встала и не пошла. Она даже ничего не сказала мне. Просто хмыкнула что-то презрительное себе под нос и отвернулась, как будто моё приглашение могло её унизить. После этого случая несколько дней я не смотрел в её сторону. Я старался её не замечать.
Но потребность видеть Женю была сильнее обиды. Проходило какое-то время, и я снова начинал посматривать на неё обиженными и одновременно обожающими глазами. Замечал, когда она улыбается, когда много говорит и хохочет, слегка закидывая голову назад. Когда она в новом платье или кофточке, с новой заколкой в волосах, с новым бантом. И снова всё в ней казалось мне совершенным. Даже изгиб руки, когда она в задумчивости подпирает кулачком свой тонкий подбородок. Так могло продолжаться день или два, потом неделю, потом месяц. Я смотрел на неё, пленялся её юной красотой и ничего ей не говорил. Для меня видеть её было уже достаточно.
Женя была из хорошей семьи. Её отец руководил ликёро-водочным заводом, мать преподавала в местном медицинском техникуме. А мои родители ничем из общей массы не выделялись. Отец всю жизнь проработал ветеринаром на местном рынке и для чего-то держал при доме огромную немецкую овчарку, которую сам порой побаивался. Мать работала счетоводом на нефтебазе. Её основным орудием подсчётов была железная счётная машинка под названием «Феликс». Когда мама крутила ручку счётной машинки, то машинка щёлкала и пела, как настоящая шарманка.
И вот прошло двадцать лет. Двадцать лет ожиданий лучшей жизни, двадцать лет непрерывных надежд на светлое будущее, в котором будут свои квартира, машина, жена. Так случилось, что мы с Евгенией встретились в шумной и весёлой компании. Я оказался рядом с Евгенией. Мы обо всём поговорили, и при этом я, вопреки моим ожиданиям, ничего не испытал. Вернее, испытал нечто похожее на разочарование. Она всё ещё была не замужем, я тоже был не женат. Но мы были уже другими. А может, мне так только казалось. Евгения превратилась в маленькую полноватую женщину с редкими крашеными волосами и усталыми глазами. От её былой стройности не осталось и следа. После танца она утомлённо сидела на стуле возле окна и первое время говорила захлёбываясь, как будто ей не хватало воздуха. И это в тридцать пять лет, когда другие женщины только-только начинают пленять мужчин каким-то особым, откровенно сексуальным шармом.
После очередного танца я направился в другой конец зала, где встретил своих школьных товарищей и радостно с ними заговорил. Среди них был Коля Мамонт, бывший рэкетир, который только что вышел из тюрьмы. Рядом с Колей стоял Вася Быков — профессор пединститута. Дружной компанией мы вышли на улицу покурить. Через какое-то время друзья пригласили меня в дорогую иномарку выпить по рюмочке водки. Эта машина блестела тёмным лаком возле куста жасмина. Скорее всего, она должна была стать наглядным олицетворением успешности одного из моих школьных друзей. Его гордостью. Воплощением мечты. Каково же было моё удивление, когда её владельцем оказался Коля Мамонт.
Потом мы снова курили, стояли на просторном крыльце и рассказывали друг другу неприличные анекдоты. А затем я случайно повернул голову вправо и увидел рядом с собой Евгению. Она подошла ко мне, взяла за локоть и проговорила:
— Я надеюсь, ты не оставишь меня одну.
— Не оставлю, — по инерции согласился я, хотя не был до конца уверен, что исполню это обещание. Всё, что я сейчас делал, получалось у меня легко и просто. Видимо, холодная водка в хорошей компании уже сделала своё дело.
— Я хочу танцевать, — после некоторой паузы нарочито капризным голосом проговорила Евгения. — Хочу, хочу.
— Сейчас потанцуем, — ответил я.
— Я жду.
Мы направились в танцевальный зал. Там гремела незнакомая музыка. Басы я ощущал затылком. Кажется, во время танца Евгения мне что-то говорила. Я слушал её, но ничего не понимал. Потом в её глазах появились слёзы. Я наклонился к ней, чтобы узнать, в чём дело.
— Я такая несчастная, такая невезучая, — проговорила она, звучно всхлипывая.
— Почему? — тихо спросил я, тайно надеясь, что она не поймёт моего вопроса.
— Мне так не везёт в любви... Так не везёт!
— В каком смысле?
— Мужчины обходят меня стороной. Я никому не нравлюсь.
— Ты не нравишься?
— Да.
— Я не верю.
— Это правда.
И в этот момент музыка закончилась. Евгения взяла меня за руку и повела к пустующему дивану возле запасного выхода. Я сел на диван, она тяжело опустилась рядом. Отдышалась. Моя рука была в её руке. Это неожиданное пленение через какое-то время стало меня раздражать. Когда я поднялся, чтобы выйти покурить, она слегка придержала мою ладонь:
— Ты куда?
— На улицу. Здесь душновато.
— Возвращайся скорее.
Это её «Возвращайся скорее» прозвучало уже не как просьба, а как некое побуждение к действию. Как будто она уже имеет тайную власть надо мной. Как будто нас уже что-то связывает, что-то объединяет. Скорее всего, кто-то из моих друзей успел проговориться, что я не женат, и она решила действовать. Но я всегда помнил, что в школе она не обращала на меня внимания. Она начала дружить с мальчиком, который был старше меня всего на один год. Кажется, его звали Михаилом. Одно время мне очень хотелось набить ему рожу.
Откровенно говоря, я больше не хотел возвращаться к Евгении. У меня не было желания ворошить прошлое. По тёмным улицам я собирался уйти домой. Но почему-то меня стал беспокоить один вопрос. Знала ли она о моей детской влюблённости? А если знала, то что она при этом чувствовала? Эти вопросы вернули меня обратно. Евгения обрадовалась, заметив меня.
— Ты вернулся. А я уже не надеялась увидеть тебя.
— Почему?
— Сама не знаю. Может быть, в твоей душе всё ещё живёт обида?
— На что? На кого? — удивился я.
— За ту твою... детскую любовь, которую я не оценила.
— Значит, ты это чувствовала? Ты знала?
— Конечно, чувствовала, — буднично ответила она. — Как это можно не почувствовать, когда ты смотрел на меня такими глазами.
— Но я тебе ничего не сказал.
— И не надо было говорить. Глаза всё сказали... А на уроках физкультуры я вообще сгорала со стыда.
— Почему?
— Ты смотрел на меня с вожделением.
— С вожделением? — переспросил я.
— Да. Так смотрят мужчины на обнажённых женщин. Ты именно так на меня смотрел. Потом я это поняла.
На протяжении всего вечера после этого странного разговора Евгения буквально преследовала меня. Она даже выходила на улицу, когда я слишком долго задерживался на крыльце. Приближалась, брала за локоть и прижималась к моему плечу щекой. У меня было ощущение, что она для себя уже всё решила...
И в это время произошло нечто совершенно неожиданное.
В какой-то момент, когда Евгении не было рядом, меня пригласила на танец незнакомка. Я, конечно, мог ей отказать, но женщина была такой неотразимой, так великолепно сложена, что я, не раздумывая, поднялся ей навстречу. В голове у меня в это время вертелись только две фразы: «Я никому ничего не должен. Я никому ничего не обещал». Танцевала эта женщина прекрасно и смотрела на меня как-то очень загадочно. В середине танца она приблизила своё лицо к моим локонам и взволнованным голосом проговорила:
— Я Марина Угловская... Вы узнаёте меня?
— Нет, — озадаченно ответил я.
Почему-то музыка в этот раз не мешала мне слышать каждую её фразу.
— Вы учились в десятом, а я в восьмом.
— И что? — спросил я.
— Я всегда завидовала вам.
— Почему? — удивился я.
— Вы казались мне таким недоступным. Таким... Я тайно наблюдала за вами... У вас были тёмные кудри, тонкое лицо и большие, очень выразительные глаза. Я не могла решиться подойти к вам, чтобы заговорить. Чтобы...
— А сейчас? — спросил я. — Что изменилось сейчас?
— Сейчас вы другой.
— Хуже? — для чего-то спросил я.
— Лучше, — искренне ответила она, не поднимая глаз.
Я удивлённо и растерянно посмотрел на неё. Что это — лукавство или простое желание сказать комплимент? Я никогда не получал таких комплиментов от красивых женщин.
— Почему вы мне всё это говорите? — хрипловатым от волнения голосом спросил я.
— Потому что сейчас уже можно... Я замужем, а вы, скорее всего, женаты. Сейчас всё это в прошлом.
— Но я не женат.
— Тогда... кто эта женщина рядом с вами, которая не отпускает вас ни на шаг?
— Это моя школьная любовь. Мы не виделись двадцать лет.
— И что, она…
— Нет. Не жена. И вряд ли ей станет.
— Странно, — после некоторой паузы проговорила красавица. — Мне всегда казалось, что таких мужчин, как вы, женщины в покое не оставят.
— Почему?
— Потому что я... я всегда знала, что вам не пара. Что вам нравятся другие. Что…
— Мне нравятся такие, как вы, — искренне проговорил я.
— Я до семнадцати лет была очень худой и высокой, — продолжила она, как будто не расслышала моих слов. — В школе все называли меня Долгой лыжей. Мне казалось, что я самая гадкая и самая некрасивая девочка на свете.
— Это неправда. Вы неотразимы.
— Не говорите так. Это лишнее.
— Это правда.
— Всё равно не говорите.
И в этот момент музыка закончилась. Я проводил Марину к дивану и возвратился к Евгении. По её лицу было видно, как ей не терпится узнать о долговязой красотке, с которой я только что танцевал. Но она какое-то время сдерживала себя. Она делала вид, что ничего не заметила, ни на что не обратила внимания. Наконец она не выдержала и спросила:
— Кто она?
— Та женщина, с которой я танцевал? — уточнил я.
— Да. Кто она?
— Моя школьная любовь, — солгал я.
— Ещё одна? — удивилась Евгения.
— Представь себе.
По её лицу пробежала мрачная тень. Она отвернулась от меня, гордо приподняла тонкий подбородок и долго, с несвойственной ей задумчивостью смотрела на танцующие пары, на всполохи света, на всё это движущееся веселье. Между тем её ревность воодушевила меня. Мне было приятно узнать, что она ревнует. Она боится меня потерять, хотя между нами пока что нет ничего...
В тот вечер, продвигаясь по тёмным улицам к дому Евгении, мы много говорили. Вспоминали прожитую жизнь, учёбу, работу, проблемы с приобретением жилья. И в какой-то момент я удивился, как её жизнь похожа на мою. До этого мне представлялось, что у таких женщин, как Евгения, жизнь должна складываться как-то по-особенному — более легко и логично. Что такие люди, как она, лучше решают свои проблемы, быстрее преодолевают трудности, проще находят семейное счастье. А тут вдруг оказалось, что это вовсе не так. То есть ко всем нынешним недостаткам Евгении прибавились ещё её жизненная неустроенность, груз её разочарований. Я поймал себя на мысли, что мы очень много говорим о грустном и часто вздыхаем. Возле подъезда её дома она с энтузиазмом заговорила о будущей встрече. Ей эта встреча казалась сейчас очень важной, можно сказать, необходимой. Она считала, что пришла пора исправить ошибки молодости и сделать выводы, потому что время не ждёт.
В ответ я неловко и неумело промолчал. Она сразу всё поняла. Не поднимая глаз, попрощалась и быстро пошла к железной двери, втянув голову в плечи. Маленькая, полная, обиженная — моя первая школьная любовь, моё первое взрослое разочарование.
Редакторы Александра Царегородцева, Алёна Купчинская
Другая современная литература: chtivo.spb.ru