Роман, который Матрёшка начала из меркантильных соображений, затянул её целиком – она влюбилась. И уже с удовольствием ходила на собрания, раскрашивала плакаты и агитировала народ, лишь бы быть рядом с любимым, видеть его, украдкой целоваться за пыльным занавесом заводского клуба. Комсомольский вожак был красив, самоуверен и активен. Через год его начали поднимать по партийной линии, вдали засветила соблазнительная карьера партработника.
- Тут я и сглупила. Я же знала, что с женой он без того, сама понимаешь, сложно у него с этим мужским делом, со мной-то ни каждый раз получалось. Хотя я девушка опытная. Вот и сказала, мол, я беременная, скоро ребёнок будет. Решай, милый, как дальше жить будем. Сразу предупредила – аборт делать не стану, да и поздно уже.
- Ох! – Настя испуганно посмотрела на плоский Матрёшкин живот.
- Да нет ничего на самом деле, - объяснила та. – Я же хотела его к разводу подтолкнуть, чтобы скорее решился.
Она села, со стоном потянулась, поправляя волосы, закинула вверх красивые руки. В полумраке вагона солнечный свет падал только из маленьких, над самым потолком, двух окон да из приоткрытой дверной щели.
Но даже сейчас Настя смогла разглядеть большие карие глаза с непривычным разрезом – уголки словно приподняты вверх, вьющиеся каштановые волосы, розовые пухлые губы. Формы Матрёшки впечатлили бы любого мужчину: бархатный пиджак скрывал тонкую талию, а широкая кофта обрисовывала красивые плечи.
- Только ни к чему мне теперь развод – прислали анонимку, что я бумагу с завода подворовывала, меня и взяли.
- Ты её правда воровала?
- На кой ляд она нужна? Даже в туалет непригодна. Только у меня в шкафчике ту бумагу нашли, вот и доказательства. Я только в камере, когда с такими же сидельцами на жизнь жаловалась, узнала, какую глупость сотворила. Если он по партийной линии верх пошёл, то с женой разводиться нельзя, у них там строго, моральный облик и всё такое. Иметь любовницу по-тихому, это ещё куда не шло, а развод ни-ни. Я, наивная, сначала всё ждала, что он меня выручит, будет доказывать мою невиновность, передачку хоть принесёт. А это он анонимку и написал. Побоялся, что с пузом права качать начну, потребую ребёночка признать. Теперь срок мне, вместо семьи и детишек.
- Бедная ты, ты бедная, - Настя обняла Матрёшку.
Та шмыгнула носом, кулаком растёрла по лицу слёзы.
Ночью пришла Анна. Как всегда в белоснежном нарядном платке с вышитыми уголками, в белой кружевной кофте с маленькими круглыми пуговками, в широкой синей юбке. Присела возле Насти, посмотрела жалостливо.
- Как давно тебя не было, - тихо сказала Настя. – Я уж думала, ты больше никогда не придёшь.
Анна отрицательно покачала головой, вытерла уголком платка глаза.
- Плачешь? – испугалась Настя. – Случилось чего? Марфа как? Отец Андрей?
Анна вздохнула, отвернулась, словно что-то разглядывала на стене вагона.
Вот всегда она так: может прийти и сидеть молча, может плакать. Если Анна плачет, значит обязательно случится что-то плохое. Почему она не приходила перед ссылкой? Разве это не достаточно важное событие в Настиной жизни?
Первый раз Анна появилась, когда Настя была совсем девчонкой. Сидела возле неё, смотрела, перебирала на шее красные крупные бусы. Сначала Настя подумала, что незнакомая девушка случайно ночью зашла к ним в дом, так реальна она была. Утром хотела рассказать матери, но за детскими делами совсем забыла.
В следующий раз Анна пришла перед гибелью отца, Настя видела, как она опустилась на колени перед её старыми, шитыми-перешитыми ботиночками и зачем-то связала вместе шнурки.
Утром, когда Настя вытаскивала из печи горячие вчерашние щи, домашняя кошка ни с того, ни с сего кинулась ей под ноги. Настя упала, уделала щами себя – хорошо, хоть не обожглась, пол, печку. Мать рассердилась и не отпустила её с отцом в соседнюю деревню, за покупками. До моста добираться далеко, отец пошёл пешком, по последнему, ещё крепкому льду реки. Его тело так и не нашли, только свежую полынью и одну, вязанную матерью, тёплую рукавицу рядом.
В горе, оплакивая с матерью и братом потерю кормильца, Настя и не вспомнила, были ли у неё завязаны утром шнурки.
Матери о приходе неизвестной гостьи она рассказала после поминок. Подробно описала девушку, её одежду, платок и красные бусы.
- Анна! – ахнула мать. – Аннушка наша к тебе приходила! Да как же так-то? Ты её не видела никогда, она молоденькой умерла.
- А чего нарядная такая? – удивилась Настя. – Как невеста.
- Невеста и есть. Она сосватана была, вот и похоронили в том, что на свадьбу готовили.
До свадьбы Анна не дожила считанные дни: убирала в огороде сорняки и поранила палец. На следующий день палец распух, вверх по руке поползла опасная чернота. Пока нашли лошадь, пока добрались до города, чтобы показать девушку врачу, Анне становилось всё хуже и хуже. Назад её везли в горячечном бреду, без сознания.
- Ты бы хоть меня разбудила, - укоряла мать. – Или спросила, чего ей надо. Не просто же так пришла.
Мать тогда сразу побежала в церковь, заказала молитвы за упокой.