Первая часть:
С утра соседка принесла новость: «начальники», что приехали из города, закрылись с активистами в избе и «заседают». О чём и как долго будут заседать, никто не знал, но вскоре один из активистов пошёл по дворам, собирать подводы. Отдать телегу в горячее летнее время не согласится ни один хозяин, только с активистом пошёл приезжий, из-под кожаной куртки которого недвусмысленно торчал пистолет.
Отец Андрей чинил в сарае старую тачку, Настя с Марфой пололи огород. Точнее, полола одна Настя, а Марфа окучивала рассаду и вырывала те сорняки, что повыше – нагибаться ей, на седьмом месяце беременности, было сложно.
Мимо дома торопливо, не здороваясь, прошли двое активистов. Один задержался, окинул взглядом двор – плетень отец Андрей поставил в прошлом году низкий, по пояс, что-то сказал второму, оба нехорошо засмеялись.
- Куда они? Отзаседались, никак, уже. Настасья, сходи за водой, может, что узнаешь, - заволновалась Марфа.
Отец Андрей выглянул из сарая:
- Полно воды, я с утра наносил, - сказал он.
- Да я специально, вроде по делу, - объяснила Марфа. – Бабы у колодца всяко знают больше нас.
Колодец всегда был местом общественных новостей и сплетен. #Хозяйки, если позволяло время и погода, могли стоять возле него часами: одни уходили, другие приходили. Кто сватов заслал, кто крышу новую покрыл или купил шифер для ремонта, кто вчера, сладкой парочкой держась за руки, гулял за околицей, думая, что их не заметят.
Больше всего Настя боялась стать темой таких пересудов. Пусть Марфа и отец Андрей к сплетням относились спокойно, говорили, мол, на каждый роток не накинешь платок, но Настю любопытные взгляды заставляли сутулиться, опускать голову и чуть ли не бегом уходить домой, под защиту привычных стен.
На улице заскрипела колёсами подвода, Настя выпрямилась, приложила ко лбу ладонь, закрывая глаза от солнца. Да не одна подвода, несколько! Настя подошла ближе к плетню: подводы пустые, рядом, не спеша, шли приезжие и несколько местных активистов. Из дворов выходили люди, переговаривались, не подходя близко, шли за телегами.
Что происходит-то? Вот одна остановилась на конце улицы, у добротного дома Ивашкиных. Кожаная куртка ногой толкнул калитку, за ним во двор, не дожидаясь приглашения, вошли деревенские. Но не все. Следующая подвода остановилась возле их ворот.
- Открывай! – хриплым, и от того ещё более неприятным голосом, закричал второй приезжий, в кепке натянутой глубоко на уши.
Отец Андрей подошёл, распахнул калитку:
- Так не заперто, - ответил он. – Что хотите, люди добрые?
Кепка неожиданно выхватил пистолет и прижал дуло к животу отца Андрея:
- Добрые, говоришь? – усмехнулся он. – Правильно говоришь. Только не для тебя!
Всё, что происходило дальше, показалось Насте страшным сном, липким ночным кошмаром, из которого не выпутаться, не проснуться. Никогда не забудет она, как Кепка скороговоркой зачитал решение местной ячейки о раскулачивании, как осела на грядку Марфа и побледнел #отец Андрей. Как им разрешат взять по мешку, не больше, вещей на каждого. Включая пищу. И не сказали, куда их собираются везти.
Во двор набились односельчане. Одни сочувственно вздыхали и прятали глаза, другие поддерживали активистов криками и действиями: рылись в прошлогодней соломе – вдруг чего ценного спрятано, вытаскивали во двор сундуки с вещами, раскрывали и раздавали всем желающим. Желающих нашлось много…
- Кому платья бабские, цветастые! Налетай! У, ткань-то какая крепкая, не жалеет на себя денежек наша попадья!
Распахнули сундук с нижним бельём. Рубахи, панталоны, нижние юбки белыми птицами полетели в толпу. Марфа закрыла лицо руками, отвернулась.
Отец Андрей прислонился к стене, стоял молча, уйдя куда-то в себя. Первой пришла в чувство Настя она уже встречалась с неизбежностью, с тем, что невозможно изменить, остаётся только смириться и пытаться хоть как-то жить дальше. Настя затеребила Марфу.
- Матушка, выгонят же в чём есть, - испуганно сказала она. – Давай хоть одежду соберём, себе, ребёнку. Родишь – и завернуть не во что будет!
Марфа поплелась в дом. Настя проворно засунула в мешок приданое для будущей ляльки, выхватила из рук наглой соседки Марфин пуховый платок.
- Отдай, - потянула на себя соседка.
- Не твоё не трогай! – заявила Настя. – Нам по мешку взять разрешили, вот и не лезь! Что останется – всё бери, подавись!
Кепка услышал, подошёл к Насте, посмотрел долгим, холодным взглядом.
- Дочка, что ли? – спросил он, ни к кому не обращаясь.
Вперёд выступил староста, угодливо заулыбался, кося глазом на крепкий Марфин комод – не иначе, себе приглядел.
- Настя, приживалка, товарищ комиссар. Родители померли лет пять назад, пошла нянькой по людям. Как подросла, хозяйки её брать не стали – молодая, красивая, кому такая докука в доме нужна? Вот батюш… Поп её у себя и оставил, попадье помогать.
- Подкулачница, значит, - вынес вердикт комиссар.
Марфа испуганно ойкнула.
Отец Андрей попытался защитить Настю:
- Она чужая нам, не родня, оставьте девочку в покое, её и так жизнь обидела. Родителей в двенадцать лет лишилась, брат инвалид войны, в монастырь подался.
- А ты, #подкулачница, если останешься, к кому пойдёшь? – почему-то заинтересовался комиссар, окинув Настю нехорошим взглядом.
- Замуж она пойдёт! - сказала Марфа.
- #Замуж… - протянул комиссар. – За кого?
Настя растерянно молчала. Сердце громко застучало в груди, так громко что, кажется, его услышали все в избе. Она посмотрела на отца Андрея, на Марфу. Отец Андрей кивнул, мол, решайся, что теперь, всё лучше, чем в ссылку. Марфа вытерла слёзы, погладила Настю по руке. Если сейчас подтвердить, что она выходит замуж за Степана, её оставят в селе. Семью Степана не тронут, у них, кроме кур и тощей коровёнки, ничего нет. Но как же она оставит своих благодетелей? Настя хорошо помнила тот день, когда Марфа подобрала её у ворот закрытого храма.