В тот год Настю взяла к себе разбитная весёлая молодуха. Хозяйство большое, крепкое, Настя была нужна не столько смотреть за ребёнком – с ним молодуха справлялась и сама, сколько работать в поле, в огороде и по дому. Она не роптала, взяли и хорошо, всё не в своём холодном домишке зиму куковать.
И хотя всем в доме заправляла крикливая и злющая свекровь молодухи, невестка не давала себя в обиду – могла и поспорить со свекрухой, и поругаться. Настю они не обижали, тихая и покорная приживалка-работница вела себя скромно, на мужа молодухи не поднимала глаз, указания баб сразу выполняла. Всё было неплохо, пока с заработков не вернулся свёкр.
Для Насти наступили тяжёлые времена. Сначала он попробовал завлечь девушку лаской и подарками: то похвалит за хорошую работу, то пообещает купить новый платок. Настя не ждала обещанного, уж кто, кто, а она хорошо знала, что обновки работнице за просто так никто не купит, за всё в жизни надо платить. Когда свёкр понял, что по добру Настю не уговорить, стал зажимать её в тёмном углу.
Она отбивалась молча, но отчаянно, один раз даже саданула его по колену – скорее со страха, чем от злости. Когда свёкр полез к Насте в сарае, их застала молодухина свекровь. Развратнику перепало по спине черенком лопаты, впрочем, несильно, кто же станет калечить собственного мужа и добытчика, а Настю свекруха выгнала в тот же день.
Денег за работу не заплатила, спасибо, хоть разрешила взять старые, не раз подшитые растоптанные валенки.
Идти было некуда, её родной дом ещё прошлым летом покосился набок, крыша того и гляди готова была обвалиться на голову. Настя отправилась в закрытую церковь, знала она, ещё с детства, одну лазейку, через окошко в подвале вовнутрь. Но окошко оказалось насмерть заколочено досками. Дрожащую, замёрзшую, зарёванную от голода и обиды, Настю у церкви увидела попадья, матушка Марфа. Привела в дом, обогрела, накормила и оставила жить – мол, куда же девчонке деваться.
С этого дня у Насти началась счастливая жизнь. Она подросла, налилась красотой, округлилась, как и положено семнадцатилетней девушке.
- Так за кого замуж-то? – повторил Кепка.
- За Федотова Степана, за кого же ещё! – из-за спины старосты выглянула мать Катерины Семёновой.
Надо же, и эта здесь! Ей-то чего надо, неужели своего добра мало? Уж если отца Андрея кулаком назвали, то и её беда мимо не обойдёт.
Настя гордо вскинула голову:
- Да, за Федотого.
- Так он туточки, вон за плетнём стоит! – почему-то обрадовалась Катеринина мать. – Степан, а Степан!
Она бесцеремонно, словно у себя дома, широко распахнула окно и чуть ли не по пояс высунулась на улицу.
- Иди сюда, чего встал столбом? Тут твоей Настьки судьба решается.
Народ оторвался от сундука и шкафа, любопытные набились в комнату. Отец Андрей окинул взглядом людей, осенил себя крестным знаменем и зашептал молитву.
Степан, подталкиваемый в спину старостой, вошёл в дом, стянул с головы шапку. На Настю посмотрел, подошёл ближе к комиссару.
- Как я понимаю, вы с этой девушкой, Настей, собираетесь создать ячейку общества? – строго спросил Кепка.
- Что? – не понял Степан.
- Ячейку общества, - повторил Кепка.
- Ну, да, наверное, - неуверенно ответил Степан.
Насте стало его жалко: вот, и с отцом не успел поговорить, разрешения спросить на женитьбу. Теперь всё село знает, получается, будто отцовское мнение Степана не очень и волнует. А ведь это не так, её Степан отца уважает и не хотел обидеть.
- Так да или наверное? – усмехнулся Кепка. – Готов ты на ней жениться? Если готов – нечего тянуть, сейчас соберём собрание активистов и запротоколируем ваш брак.
Степан молчал, мял в руках поношенную старую кепку.
- Не слышу ответа, - давил на него комиссар.
- Нет, - решился Степан, Настя почувствовала, как пол уходи из-под её ног. – Не готов я ещё жениться, рано мне.
- Так и порешаем, - кивнул Кепка и повернулся к активистам. – Девку туда же, с ними в ссылку.
Сквозь звон в ушах Настя услышала горькие рыдания Марфы