Я мучительно решала, как провести свой очередной жуткий, влажный и неприятно молчаливый вечер, когда в дверь позвонили. Чудес не бывает и гостей я давно не жду. В предвкушении хоть какого-то разнообразия я пошла открывать. На пороге стоял незнакомый мужчина в потрёпанном пальто и бесформенных серых брюках, невысокий, лысоватый, лет сорока пяти.
- Эээ...ммм... простите, мне нужна, эээ..., - голос глухой и бесцветный, как и его глаза. Называет чьё-то имя, смотрит как-то выжидательно робко.
Я смотрю на него молча. Что-то не так.
Пальто медленно укорачивается, из чёрного превращается в нечто красное, блестящая лысина покрывается явно крашенными спалёнными волосами, вырастают ресницы, губы становятся ярко-малиновыми, бесформенные штаны обтягивают довольно стройные, явно девичьи ножки. Безумная старомодная мини-юбка из конца восьмидесятых выползает откуда-то из талии.
Передо мной девушка из нелепого чужого прошлого. Она силится что-то сказать, некрасиво кривит свой яркий рот, рукава красной куртки исчезают, руки её вздрагивают, покрываются жёстким мужским волосом, крашеные лохмы опадают, оставляя лишь короткий чёрный ёжик на крупной голове, безрукавая куртка превращается в нелепую грязную майку с надписью на неправильном английском, девичьи ноги обрастают спортивными штанами с полосками...
- Дэвущка, слушай..., - торговец с Кавказа уже превращается в балерину, та сильно наклоняет голову в сторону, страшно вращает накрашенными глазами, тянет ножку в балетке, но на этой балетке уже появились грязноватые чёрные шнурки, и сама балетка - уже грубый ботинок, там же холщовые штаны, кофта до колен, борода, ногти траурные обгрызанные, зубы сгнившие, а прямо во лбу - кровавая дыра от пули, мужик грязным пальцем прикрывает её, но это не помогает, кровь всё равно течёт, капает на кафельный пол, мужик-крестьянин падает вслед за каплями крови, хотя нет - там, на полу лежит уже хорошо, но безвкусно одетая, очень сильно пьяная баба, размалёванная, наштукатуренная и на что-то обиженная, она пытается встать, но руки у неё мокрые и она всё время оскальзывается, больно ударяясь локтями о кафель, потом она ложится на полу на бок, и это уже не пол, а кровать, и баба вовсе не накрашена, и даже не пьяна - её мучит похмелье, лёжа на боку, смешно поджав ноги и подложив ладони под голову, она что-то шепчет хриплым со сна голосом, но что - не разобрать, и я вспоминаю: это мама. На грани моего воспоминания мама тоже начинает в кого-то превращаться, я отчётливо видела клыки и хвост.
Захлопываю дверь.
Иду в ванную, пускаю холодную воду и долго держу голову под бесполезной шумной струёй.
Потом вытираюсь. В зеркале с капельками воды - моё нелепое заспанное отражение. Оно тоже начинает превращаться: сначала идиотские бакенбарды, мохнатые брови, у меня вырастает живот, покрытый курчавым волосом, грудь - и так не самая выдающаяся - становится дряблым отвисшим дедовским жиром... Я поднимаю руку и сладострастно чешу свой волосатый обрюзгший живот, потом приглаживаю жиденькие волосы на мокрой голове...
Потом я проснулась. Вся мокрая. Зверь, только что лизавший мне щёку, прятался под кроватью, поглядывая смешно, снизу вверх.
Чёртовы сны. Это всё неправда, все сны - ложь.
Я - это я.
По крайней мере это единственное, во что я ещё верю.