Впервые я познакомился с нею на новогодних каникулах в 2006. На первое свидание пришлось ехать с приключениями на перекладных — решение пришло поздно, прямых билетов уже не было. Друзья и родственники отговаривали — боялись, что встретит она неласково.
Первую ночь провёл в дышащем на ладан, окутанном выхлопными газами кособоком автобусе «Санкт-Петербург — Минск», выкрашенном зачем-то в цвет бешеной фуксии. Всю ночь в автобус набивались жители псковских деревень, они толкались в узком проходе со своими корзинами и вёдрами. К рассвету они схлынули, как и не было. В окне проплыла мимо гордая надпись «Полацк — крыніца беларускай духоўнасці». Чихая и кашляя, автобус остановился на автостанции, чтобы мы смогли посетить важнейший элемент местной инфраструктуры — загаженное деревянное строение с дыркой в полу. Увы, теперь на всю жизнь оно и осталось в памяти иллюстрацией этой «криницы духовности».
День в слякотном, но по-своему уютном Минске, ночь в поезде — и вот, наконец, она. Затейливый сецессийный вокзал, старая брусчатка мостовых. В предрассветной тишине стрёкот колёсиков чемодана разносился пулемётной очередью. Казалось, сейчас изо всех окон повыскакивают недовольные разбуженные бандеровцы. Но город ещё спал, и лишь у круглосуточного магазинчика расставались две местные жительницы. Несмотря на свой довольно клошарный вид, обращались они друг к другу «пани». И я понял, что влюбился с первого взгляда.
Выбор отеля оказался поистине мопассановским — стеклянно-бетонная модернистская коробка «Дністра» снаружи совершенно не вдохновляла, зато открывала чудесный вид на старый город, выглядывавший из-за спускавшегося к ампирному зданию университета имени Ивана Франко одноимённого парка. Львов открылся сразу и красовался, с удовольствием позволяя любоваться им.
В ту зиму он совершенно очаровал своим барокко. Хоть и не баловал погодой, зато заботливо согревал в своих кнайпах чудесным кофе и доброй горилкой. И рассказывал, рассказывал… Имеющий глаза да увидит, имеющий уши да услышит. Улицы и переулки, храмы и брамы, памятники и музеи нашёптывали, кто здесь жил и что пережил. Он помог проникнуться пестротой диаспор старого Львова и разобраться в бесконечных УАПЦ, УГКЦ, УПЦ КП и УПЦ МП. Он гордился своими жителями: первопечатником Иваном Фёдоровым и скульптором Иоганном Пинзелем, Богданом Ступкой и Романом Виктюком, Леопольдом фон Захер-Мазохом и Станиславом Лемом. Он показывал, как приходят и уходят империи, стёсывая камни, и как живёт душа города. Нет, не города, міста — ведь, как писал Фукидид, «город — это люди, а не стены».
По сравнению со Львовом Киев сначала показался очень советским: со сталианского вокзала на неожиданно вырывающемся из высокого отрога на днепровский простор метро до бетонной Русановки. Практически все вокруг говорили по-русски. Но эта советскость была уже уходящей, ускользающей, она постепенно скрывалась, пряталась, камуфлировалась, как расписанные цветочными узорами танки под Родиной-матерью. Настоящая, вечно молодая Украина уже смахивала веником «совок» в совок. Рядом с древней Софией сиял новенькой позолотой восстановленный Михайловский собор, над сталинским Крещатиком парил необарочный архангел Михаил, под яркой баженовской зеленью шумел богемный Андреевский спуск, бурлили молодой энергией уютные кафешки у Могилянки, дети уже говорили с родителями по-украински, хоть те и продолжали отвечать по-русски.
Киев не отпустил без гостинца, подарив в киоске на вокзале свой знаменитый торт. Хозяйственная хлопотушка-проводница Укрзалізниці сховала его в подпол. Дома, слизывая кремовые розочки и хрустя безе, я уже строил планы на следующее свидание. Но теперь уже летом.
(Продолжение читайте здесь.)