21
В это время мимо нас прошел заключенный, высокого роста, довольно широкий в плечах и с длинными, почти до самых колен, руками. Он, повернувшись, внимательно взглянул на Гольдмана. Этот заключенный чем-то напомнил мне надзирателя по кличке Гуталин, который препровождал меня в тюрьму. Хотя внешне они были мало похожи, но в их взглядах было что-то очень общее. Когда он отошел довольно далеко, Гольдман робко произнес:
— Это Митька Яшин, прославленный бандит и мерзавец. Десять судебных постановлений за убийство уже имеет и лет сто заключения. Открыто заявляет всем, что «буду срок отбывать до конца сталинской власти». — Гольдман пугливо посмотрел по сторонам. — Этот бандит никого не признает из лагерных придурков. Когда пожелает, идет на работу. А больше сидит в зоне. Повара ему ни в чем не отказывают. У меня на складе часто обитает. Не дай Бог ему не угодить. Начальство смотрит сквозь пальцы на этого разбойника. Он, правда, недавно сюда прибыл свердловским этапом, но уже успел себя прославить. Вернее, сами надзиратели распустили слухи о его преступном прошлом. Я думаю, он и здесь еще покажет себя в своих изуверских поступках. Такие головорезы спокойно не могут жить, — Гольдман неожиданно умолк, настороженно озираясь по сторонам. Я понял, что он больше не желает разговаривать, и мы тут же с ним расстались. Он неторопливо пошел по направлению к кухне и скрылся за бараками. Все это время молчавший Козловский вдруг обиженно промолвил:
— Хотя бы дал нам что пожрать! Ведь он все же твой старый знакомый.
— А вы знаете такую поговорку: «Сытый голодному не товарищ»? — ответил я.
— Конечно, если б мы были евреями, то, пожалуй, голодными не остались. Талантливая нация эти евреи. Умеют жить, — проговорил с какой-то завистью Козловский, — не то что мы, русские дураки. Вот получили за свой собственный язык четвертак на двоих и подыхаем с голоду. А он и на свободе, наверно, делами заворачивал. Кто он, ну, Гольдман этот самый?
— Он был заведующим магазином и растратил крупную сумму денег, за растрату осужден на десять лет.
— Вот видишь, какой способный гусь! И действительно, даже по его виду заметно: в нем кроется талант коммерческого дельца.
После этих слов Козловский умолк, и мы молча шли возле лагерных бараков. Яркий солнечный день был нестерпимо жарким и утомительным. Всюду бродили по зоне вновь прибывшие этапники. Некоторые из доходяг по привычке скитались около кухни в надежде что-нибудь добыть.
— Пошли, чего здесь стоять, — промолвил Козловский, трогая себя за живот, когда мы остановились напротив кухни. — Сволочи, не могли нас покормить в обед, на довольствие не успели поставить. Нашли причину. А о чем они раньше думали? Умышленно, наверно, жрать не дают, чтобы больше голодом помучить людей, — раздраженно проговорил он ...
В день прибытия нас распределили по баракам и зачислили в бригаду монтажников. После ужина который едва затронул наш жадный аппетит, мы пришли в барак и уселись на отведенные нам койки. Козловский молча прилег, но вдруг неожиданно опять сел и испуганно сказал:
— Вон, смотри, на противоположной стороне, тот самый бандюга Митька Яшин. Он, наверно, живет в этом бараке. Не дай Бог иметь такого соседа.
Я посмотрел в ту сторону, куда показал Козловский. Яшин, усевшись возле тумбочки, торопливо открыл ее, заглянул внутрь и с перекошенным от злобы лицом выкрикнул:
— Эй, вы, шакалы, кто пайку хлеба у меня стырил? Пасть порву, падла, кто гульнул по моему хлебу.
Вокруг все притихли. Один старик с длинной седой бородой, сгорбившись, приблизился к нему:
— Зря волнуешься, Митя, хлеб твой весь цел. Никто его не трогал. Четыре пайки все в наличии. Богом клянусь.
— А не брешешь ли ты, седая крыса?
— Что мне с этой брехни. Пойми сам. Сегодня утром я твое хозяйство смотрел и приметил. Да и зачем тебе здесь много хлеба, Митя. Ты ведь где не повернешься, там тебе и хлеб.
— Заткнись ты, старая лоханка! — самодовольно проговорил Яшин, достал из тумбочки пайку хлеба и бросил в лицо старику. — Жри, если хочешь.
— Спасибо, Митя,— любезно прошептал старик и спрятал хлеб у себя за пазухой. После этого он быстро ушел к своей койке.
Яшин лениво пригнулся и начал что-то доставать из тумбочки. На тумбочке появились сахарный песок, сливочное масло, хлеб. Кто-то услужливо поднес ему кружку чая. Наевшись, он поднялся во весь свой высокий рост и встал между коек. Уцепившись руками за боковые основания, он начал неумело выбивать чечетку. Приплясывая, приговаривал:
— Кого прибрать? Кого прибрать? Целых два месяца не замутил и воды в лагере.
К нему тут же словно подплыл тот самый седой старик и начал что-то шептать над ухом. Яшин, улыбаясь, горделиво проговорил:
— Я про них совсем забыл. Хорошо, что напомнил. Считай, что они уже на том свете. Да и пора мне за дело браться. Паскуд здесь развелось больше, чем надо.
Вдруг где-то за бараком раздался выстрел. Многие бросились к двери. Я тоже с Козловским вышел на территорию зоны. Как потом выяснилось, произошла такая история. Заключенный, по национальности латыш, получил сразу две посылки от своих родственников. Чтобы не быть ограбленным, он проносил эти посылки неподалеку от запретной зоны, где не было ни единой души, кто бы мог на него напасть. Часовой из числа самоохранников, стоявший на вышке, выстрелил в него вопреки инструкции о применении оружия, поскольку заключенный не нарушил правил хождения по зоне лагеря. Такой жестокий поступок часового довел всех до общего негодования.
— Пас ... Паскуда! За что убил человека?! — кричали хором заключенные, устремляя на вышку враждебные взоры. — Ты сам ведь, сволочь, такой же, как и он!
В ответ с вышки летела угрожающая брань.
Лязгая затвором винтовки, самоохранник кричал, что всех постреляет, если сейчас же не разойдемся. Появилось лагерное начальство. Труп латыша унесли. Самоохранника после этого перевели в другой лагерь.
Что касается самоохраны, то в лагерях существовал такой порядок. Специальные конвойные отряды создавались из числа военнообязанных заключенных. В эту так называемую самоохрану вербовалась молодежь на добровольных началах со сроком до пяти лет. Эти лица не носили погон на своем армейском обмундировании, но пользовались ограниченными правами вольнонаемных конвоиров. Получалось так, что самоохранник, отбывая срок, охранял не только заключенных, но и себя самого. Недаром в лагерной песне были такие слова:
Там, братцы, конвой заключенных.
Там сын охраняет отца.
Он тоже такой же, свободы лишенный.
Он должен стрелять в беглеца.
Функции внутренней самоохраны могли выполнять любые заключенные, у которых каким-либо образом складывались хорошие отношения с администрацией лагеря. Недаром лагерных активистов именовали придурками...
Наутро я с Козловским уже шагал в направлении «Блюминга» в невероятно длинной колонне заключенных, которая, казалось, соединяла две стороны горизонта серой вереницей, лишенных свободы людей. «Шире шаг... Подтянись! Равняйсь!» — неслось, как собачий лай, вдоль колонны. И так монотонно тянулись дни за днями, которые, словно цепляясь один за другой, мучительно медленно уходили куда-то в небытие. Вечерами, возвратившись с работы грязными и утомленными, мы, умывшись, ужинали и, забравшись на нары, молча думали о своей горькой судьбе. Иногда блатные, собравшись в дружный хор, пели песни под гитару где-нибудь в темном углу барака. В таких случаях Козловский ocoбенно был пристрастен к словам и мотивам этих печальных песен. Прислушиваясь, он часто с восхищением говорил:
— Как хорошо поют, сволочи! Обрати внимание вот на тот тенор... Кажется, будто поют не рецидивисты, которые всю жизнь скитаются по тюрьмам и лагерям, а артисты-профессионалы. Ведь в этой среде преступного мира есть загубленные таланты. Они бы могли быть полезными людьми, будь на то их желание. Никто не заставлял их быть такими ...