Приятно, знаете ли, родиться красивым.
Это человеческая красота с годами меркнет и угасает, у зданий все иначе. Даже если наши стены более 100 лет не помнят серьезной реставрации, это не беда.
Потому что настоящая аутентичность как выдержка хорошего вина. Каждая наша трещинка- история. Каждая выщерблина-память.
Энергия старинных домов такова, что мы можем быть для людей настоящими порталами в прошлое. К нашим замшелым ступеням во все времена приходят ценители и романтики.
Они осторожно заглядывают в серые глаза старых окон, надеясь разглядеть в них тени давно покинувших этот мир обитателей и разгадать их тайны.
Иногда и мы всматриваемся в приходящих людей, потому что образы кажутся нам смутно знакомыми. Возможно это именно их предки здесь когда-то жили.
Иногда я спрашиваю себя, как получилось, что я оказался на берегах Невы…
Своим видом я мог бы украсить любой европейский городок.
Но я нисколько не жалею.
Я давно принял и разделил судьбу этого прекрасного и многострадального города.
Вехи его истории оставили немало ран на моем фасаде, но именно они одухотворили меня, и научили чувствовать души своих обитателей и беречь их.
Возможно основу этого волшебного свойства заложил построивший меня в 1890 году для своей семьи архитектор Виктор Александрович Шрётер.
Имея немецкие корни, он тоже родился в Петербурге.
Был весьма успешен и знаменит. Создал множество интересных проектов, построил 58 красивейших зданий в этом городе, и наконец выкупил участок земли на пересечении набережной реки Мойки и ул. Писарева, напротив острова «Новая Голландия».
Здесь он сначала построил дом для себя ( наб. р. Мойки 114), потом рядом выросли два довольно больших доходных дома, тоже принадлежавших семье В.А. Шрётера.
А семья у него была большая. Женившись на Марии Христине Ниссен в возрасте 30 лет , Шрётер был счастлив в браке. В семье было 8 детей!
- Почти весь второй и мансардные этажи занимали детские комнаты. Я помню веселый детский гомон и первые шаги малышей. Еще помню, как радовались супруги их успехам, и как гордился хозяин , что двое его сыновей, Георгий и Отто, решили продолжить дело отца.
И конечно я же помню и люблю юную Марию, фантазерку и мечтательницу. Она тоже стала художницей, писала в основном женские портреты.
В 1942 году дочка Марии передала на нужды блокадного города в переплавку любимую с детства изящную игрушку , хранившую последнюю память о ее знаменитом предке.
Я отлично помню эту маленькую серебряную модель Мариинского театра, которую В. А Шрётеру когда-то вручили в качестве награды за перестройку и расширение здания театра.
На первом этаже справа от входа со стороны ул. Писарева была большая столовая , где семья собиралась за столом.
Я помню хрустящие скатерти и тонкий фарфор, аромат домашних пирогов по праздникам и теплые отблески от каминного пламени на стенах.
Мне и сейчас снятся тихие звуки рояля из тех добрых времен и шелест весеннего дождя по листьям сирени в саду.
А видите это окно на углу дома с таким романтичным видом на воду реки Мойки и Храповицкий мост?
О, это святая святых. Мастерская Виктора Александровича Шрётера.
Сколько зданий в Петербурге зародились здесь на свет. Часто и повзрослевшие дети приходили сюда рисовать эскизы в уединении…
А какой прекрасный сад был разбит у нас во дворе! Туда в любой момент можно было спуститься по кованой винтовой лестнице.
До сих пор многих прохожих привлекает странный знак на фасаде под крышей со стороны набережной.
Циркуль и наугольник сразу наводят на мысли о масонах, оставивших в городе много тайных знаков и символов.
Хозяин дома имел опосредованное отношение к Вольным Каменщикам, потому что был строителем и архитектором от Бога.
И явный масонский знак напоминает именно о его роде деятельности , имея в своей основе инструменты архитектора.
Я любил эту семью . Их счастье впитали мои тогда еще молодые стены, и думал, что мое предназначение в том, чтобы беречь и хранить их.
К сожалению, хозяин умер довольно рано - в 1901 году. Его заменил старший сын Отто.
Как и отец, он неустанно работал в мастерской с романтичным видом на реку и сад дворца князей Бобринских за мостом.
Но однажды утро разорвал грохот орудийного залпа, и ветер со стороны Невы принес запах гари.
С этого момента все начало стремительно меняться. На улицах стало неспокойно.
Напротив наших окон, на острове Новая Голландия, матросы в черных бушлатах выкрикивали незнакомые страшные слова, жгли костры и что-то бурно обсуждали.
Радиостанция на острове работала бесперебойно. Я помню лысоватого человека с острой бородкой и хитрым прищуром глаз, которого привезли сюда 9 ноября 1917.
Ему аплодировали, шум не прекращался всю ночь.
Только к утру остров затих.
На рассвете я смотрел темными окнами в опустевший сад Бобринских за мостом. Последние пожухшие листья ковром укрывали землю. Под старым дубом молодой князь что-то впопыхах закапывал. Больше никогда я не видел ни его, ни братьев.
Скоро и мои стены опустели…
Хозяева спешно покинули город. Мне остались лишь воспоминания и тайники с самыми дорогими их сердцу вещами.
Это немного утешало-значит наверняка вернутся…
Вскоре в моих стенах началась суматоха. Большие залы и гостиную-столовую наскоро делили на клетушки- комнаты и маленькие квартиры . В каждую заселяли совершенно разных людей.
Работники судостроительного завода жили через стенку со служащими, военными и даже с театральными. Люди в комнатах менялись. Кто-то переезжал, а за кем-то приезжали ночью люди в кожанках на черных "Марусях".
Помню, как-то летом 1929 снова до нас донесся страшный грохот.
Облако густой пыли расползлось над водами Мойки и Крюкова канала. Потом я услышал от постояльцев, что сегодня снесли Благовещенскую церковь за рекой. Сказали, очень мешала движению трамваев...
Я загрустил.
Комнаты пропитались запахом рабочей одежды, машинного масла и кислой капусты.
Старый хозяйский рояль зимой 1918 разобрали на дрова. Его тепло лишь на несколько часов согрело бывшую столовую и навсегда исчезло в топке камина.
Я прислушивался к душам жильцов, но чувствовал лишь смятение и тревогу.
Было много лиц, я даже не успевал запоминать их.
Однако близость Мариинского театра в какой-то мере оказалась судьбоносной. Со временем театральных становилось все больше. Они показались мне другими.
А одна из них просто покорила мое каменное сердце- эта светловолосая девушка была очень похожа на Марию...
Она поселилась в бывшей мастерской В.А. Шретера, значившейся ныне как квартира №1, прямо перед войной.
Ее звали Любовь. Любовь Ипполитовна Ярмолович.
Когда-то она училась в балетном классе у самой А. Вагановой и мечтала танцевать на сцене Мариинки, но травма сломала ее планы.
А. Ваганова предложила Любе преподавать классический танец в младших классах балетного училища, и девушка с радостью согласилась.
В первый класс училища приходили совсем маленькие 7-летние дети, и она заботилась о каждом, придумывала им костюмы для первых выступлений, учила азам балетного искусства.
Летом 1941 началась война.
Помню размеренный звук ленинградского метронома, сирены по ночам, окна, завешенные одеялами.
Балетное училище уже в июле эвакуировали под Пермь, а Люба вместе с несколькими педагогами и старшеклассниками осталась в городе…
Осенью в Ленинграде уже не работал ни один магазин. Блокадная зима 1941-42 была самой холодной и страшной.
Я смотрел на жильцов, и с ужасом понимал, что большинство не переживут холода. Особенно страшно было за детей. Их было в доме уже немало.
Помню, под Новый год той страшной зимы наши домашние дети украсили двор.
У кого-то нашлась коробка акварельных красок.
Их разводили в воде, окунали в цветную воду слепленные снежки и раскладывали их по веткам кустов и деревьев. На морозе снежки тут же застывали и превращались в цветные прозрачные шары.
Не припомню кто из детей случайно попробовал на язык краску, и восторженно сообщил другим, что она медовая!
Дети лизали краски как конфеты и радовались этому нечаянному празднику…
Я и сейчас помню то морозное утро. Солнце в зимнем саду, украшенном ледяными шарами всех цветов радуги. И счастливые спящие дети с разноцветными губами.
Мало кто из них пережил ту страшную зиму.
Весной во дворе срубили разросшиеся кусты жимолости и сирени и устроили огород . Ели все, что росло. Первые почки с деревьев, сныть и лебеду.
Огород охраняли по очереди, из сорняков с грядок варили летние щи. Ничего другого в этих щах не было.
Вторая блокадная зима была не такой холодной. Кто выжил, тот научился жить вопреки.
Многие работали. Им полагалось немного больше хлеба, и это давало больше шансов на выживание.
Люба тоже каждый день ходила из дома на работу в балетное училище, что на улице Зодчего Росси.
Это очень далеко отсюда. Почти два часа по замерзшим улицам через обледеневшие сугробы в полной темноте- света в городе давно не было. Что придавало ей силы?
В декабре 1942 года , несмотря на войну и блокаду, в первый класс балетного училища приняли новых учеников!
Поступили 23 семилетних малыша- 17 девочек и 6 мальчиков. Постриженные наголо, очень худенькие и слабые, дети выкладывались на занятиях по полной.
Люба с костюмершей вместе сшили для них костюмы. Иногда ребята выступали в госпиталях для раненых.
За это им полагался дополнительный паек.
Но все равно до победы из 23 учеников дожили немногие...Только три девочки и один мальчик.
Люба пережила блокаду. Она никуда не уехала из осажденного города.
В 1943 осенью балетное училище снова объявило конкурс. И снова пришли дети. Город жил. Надежда и вера в будущее побеждали голод, смерть и страх.
В 1944 Любе вручили медаль «За оборону Ленинграда».
Она так и прожила в квартире № 1 всю жизнь... И до последнего дня работала в своем любимом балетном училище на улице Зодчего Росси.
Помню, как радовались мы снятию блокады. Мои окна наконец были открыты, и солнце наполнило комнаты.
А вечером салют гремел над Невой.
Прошло очень много времени с тех пор.
Я незаметно состарился, и даже не могу припомнить когда окончательно осиротел. Уже больше 20 лет в моих стенах не звучат человеческие голоса. Подвалы заколочены, крыльцо развалилось, а во дворе запустение .
Чем-то в своей жизни я заслужил одинокую старость и забытье.
Нет, я не жалуюсь.
Я давно принял свою судьбу. Да и не умеют дома просить о помощи, они умирают молча...
И если в своей жизни я о чем-то жалею, так только о том, что мне не удалось уберечь своей любовью тех безмятежно спящих детей с разноцветными от медовой акварели губами.
Благодарю вас за внимание и доброжелательность, дорогие читатели!
Подписывайтесь на мой канал , и я расскажу Вам еще много интересного о Петербурге и о его замечательных жителях, чьи имена навсегда вписаны в историю города.