Мюсли. Рассказ. Часть 6

...

– Чо-о-о? – в один голос сказали Галя с Максимом.

– То-о-о. – издевательским мычанием ответил им Александр.

– Знаете что? ­– с грустью сказал Сергей Алексеевич, – хочу уехать из странны.

– Куда в отпуск собрался? – спросила Лена

– Не в отпуск, совсем уехать хочу.

– Зачем? – всё не понимала Лена.

– Да в смысле зачем? Не нравится мне тут жить.

– В смысле не нравится? Что тебе здесь не нравится?

– Ну ты в окно посмотри! Дороги все разбиты, здравоохранение, образование, социальные институты, всё что можно, всё разломано и разрушено, и работает как сломанные часы: дважды в сутки показывают правильное время. Власть творит что хочет, люди боятся полицию, а не благодарят её за безопасность, да и тоже, о какой безопасности можно говорить, когда все законы направлены на защиту государства как правительства, а не как народа. Пожарной машине с сиреной, которая спешит тушить пожар, приходится стоять и ждать, когда же её наконец-то пропустят!

– А, ну раз действительно не нравится, то и вали отсюда, чем меньше таких как ты, тем лучше.

– Так, я люблю свою страну, но мне в ней душно. Бывает же такое, что ты заходишь в свой любимый дом, а там спёртый душный воздух, и всё прекрасно, тебе хорошо и уютно, но вот этот воздух, он прям мешает тебе дышать, мешает тебе жить, и чтобы это прошло, надо просто открыть окна, проветрить, освежить дом, и всё будет прекрасно.

– Ты что, не патриот своей страны? Как ты можешь говорить, что любишь страну, и хочешь при этом уехать из неё?

– Лен, а как связаны любовь, патриотизм и желание уехать? Ты же любишь родительский дом, но съехала от них, чтобы жить дальше. Почему Сергею должно быть стыдно за его желание продолжать жить, если я правильно его понял.

– Правильно. Так вот, мне в нашей стране так же как тебе в любимом душном доме, но только гораздо сложнее, потому что ты не сможешь за пару часов проветрить людей, выветрить все проблемы, преступления и так далее, а я хочу жить, понимаешь? Я прожил четверть века, возможно половину своей жизни, и я хочу пожить нормальной жизнью.

– А ты думаешь за бугром лучше живётся? – спросила Галина.

– Ну, не совсем, понятно, что там тоже есть свои плюсы и минусы, но там люди свободнее и живее чем мы тут с вами, да и тем более, если я смогу уехать отсюда, то неужели не смогу уехать из другой страны в которой мне будет плохо?

– И что, будешь так всю жизнь ездить искать где хорошо тебе? Смеёшься что ли?

– А почему нет? Что лучше, искать место где тебе будет хорошо, или навсегда заточить себя в яме с говном? Я не хочу оставаться тут в надежде, что когда-нибудь жизнь станет лучше, и я вдохну полной грудью. А если не станет? Что если я променяю свой шанс начать действительно жить, а через 20-30 лет, перед смертью пойму, что я ошибся, что ничего не будет, и что 30 лет, я прожил, страдая от духоты, задыхаясь, думая, что вот-вот всё наладится, и я буду дышать полной грудью.

– А мне кажется, даже я уверена, что у нас тут хорошо всё, может что-то и есть такое, но не обращай внимания, и жизнь будет проще.

– Ты знаешь, я не хочу повторять слова одного комика, но скажу свои. Такое отношение, не только к политике, а вообще к жизни, это всё равно, что строить дом из сахара под открытым небом, и считать, что всё будет прекрасно, что если кому-то и плохо, то другим, а у тебя сладкая жизнь, но рано или поздно пойдёт дождь, и твоего домика и всего сахарного имущества не станет. Понимаешь?

Лена молчала, но лицо её было всё искажено злостью, глаза горели, в них будто отражался Сергей Алексеевич, кипящий в котле за свои «греховные мысли», она хотела бы воплотить это в жизнь, но вместо этого просто молчала.

Шло время, одни родственники и знакомые или друзья, их или Сергея Алексеевича сменяли других родственников, знакомых или друзей, те в свою очередь других, а те также кого-то сменяли, время шло, темы разговоров тоже менялись, переплетались, сменяли, выталкивали одна другую, а время всё шло и шло. Так повторялось многие разы и многие дни, и всегда Сергей Алексеевич или был поглощён этими разговорами, или значительно выматывался и уныние поглощало его целиком. Тогда он или вообще ничего не писал, или писал, но немного, в редкие моменты добавляя в свои творения значительную часть текста. Но каждый раз, недовольство собой, изводило его как только могло.