Смерть в виде маленьких чёрных точек, вылезающих из-за холма, надвигалась медленно и неумолимо. Чёрные точки иногда пропадали, но потом появлялись снова и становились всё крупнее и крупнее, превращаясь в немецких солдат, которым, казалось, не было ни конца, ни края. Временами накрывало миномётным огнём, и тогда точки исчезали в дыму и гари, а когда горячим августовским ветерком дым раздувало в стороны, Иван Мухин видел, что немцы всё ближе и ближе. Иван передёргивал затвор своей видавшей виды мосинской винтовки, целился и стрелял по этим чёрным точкам. Целиться было трудно, потому что пот лился из-под каски прямо на глаза, а всё его мокрое от пота лицо было покрыто пылью.
По окопам уже пронеслось, что командира взвода, лейтенанта Покровского, убило миной. Артиллерия давно молчала, миномётчики тоже, где-то справа ещё плевались короткими очередями пара пулемётов, и было ясно, что от батальона в целом мало что осталось. Старшина Василюк, пробегая мимо с каким-то ящиком, злобно крикнул, что «мы в котле, бежать некуда, впереди немцы, и сзади тоже, так что давайте, сопляки, дадим жару и помрём тут как люди, потому как помощи ждать не приходится» …
Иван вжался в сухую колючую землю лицом, пережидая очередную волну миномётного огня, затем снова прицелился и снова выстрелил. Где-то на задворках промелькнула мысль, что умирать, конечно, не хочется. Выцеливая очередную чёрную точку, он подумал, что это поле – такое обычное поле, через точно такое-же они с отцом до войны ходили на рыбалку на озеро, а теперь оно всё изрезано окопами и изуродовано воронками. Никакой тебе рыбалки.
- Мухин, твою мать, не спать! Справа смотри! – услышал Иван хриплый окрик Василюка, который в очередной раз пробегал мимо. На этот раз у могучего старшины на плече висело несколько винтовок и автоматов, и Иван как-то очень быстро заметил, что приклад одной из винтовок был весь перемазан в крови вперемешку с землёй.
- Есть справа! – крикнул Иван, и в ту же секунду засвистели мины и одна взорвалась совсем рядом. Ивана оглушило и обильно засыпало желтоватой сухой землёй. Когда он поднял глаза, старшина Василюк ещё стоял на ногах и смотрел куда-то в одному ему известную точку, а из развороченного его живота медленно и беззвучно выпадали кишки и ещё какие-то внутренности, и Иван с ужасом смотрел на медленно оседающего старшину, понимая, что ему ничем уже не помочь, и никому уже не помочь, и что он, рядовой Иван Мухин – следующий, что отправится он вскорости следом за старшиной, за отделением, за всем своим лежащим тут-же вокруг взводом, и останется лежать на этом когда-то красивом зелёном поле, а равнодушные немцы перешагнут через его труп и пойдут дальше… Иван смотрел, как под весом винтовок Василюк всем своим могучим телом медленно осел, неуклюже свернулся на дне окопа и замер. Иван же от взрыва ничего не слышал и не чувствовал, он повернулся в сторону наступающих немцев, поднял винтовку и прицелился.
Этот немец вёл себя не так как все: он шёл спокойной уверенной походкой через поле, не пригибаясь и не падая на землю, словно совсем не боялся пуль. Он был явно офицер, на шее виднелся белый воротничок, пуговицы блестели на солнце, и Ивану показалось, что смотрит этот немец прямо ему в глаза, и идёт он прямо на него, на Ивана. Мухин прицелился как следует и выстрелил, но промахнулся. Немецкий офицер словно бы усмехнулся и продолжил своё невозмутимое движение. Иван попытался рукавом протереть глаза, но размазал пот с грязью и сделал только хуже, а тем временем удивительный немец подошёл совсем уже близко и его можно было очень хорошо рассмотреть: рослый широкоплечий блондин лет 35, на груди какие-то кресты, скуластое надменное лицо и рот с тонкими смеющимися губами. Форма на нём была абсолютно чистая, словно только получена со склада, автомат небрежно закинут за спину, пистолет в кобуре, а в руках этот странный немец нёс какой-то продолговатый предмет, который Иван никак не мог разглядеть.
Иван выстрелил ещё раз. Расстояние было ерундовое и промахнуться даже сослепу он не мог, однако промахнулся. Он всё ещё ничего не слышал, лишь отдалённый гул, словно где-то вдалеке приближался поезд. Иван схватился за затворную рукоять и в этот момент затвор заклинило. Тогда он огляделся по сторонам и увидел, что живых вокруг никого не осталось. А из мёртвых ближе всех был старшина Василюк с упавшими винтовками. Мухин снова посмотрел в сторону удивительного немецкого офицера – до того было метров 30. Иван метнулся и схватил с земли винтовку с измазанным кровью прикладом, вкинул её и дёрнул затвор – патронов в магазине не было. Он едва успел отбросить окровавленную винтовку и снова взять в руки свою, а немец тем временем остановился метрах в 10 от окопа, странный предмет в его руках превратился в маленький складной стульчик. Немец сел на него, вальяжно закинул ногу на ногу, достал из нагрудного кармана блестящий портсигар, а из портсигара – тонкую сигарету, прикурил и выпустил из тонких губ красивое голубоватое облако дыма. Затем он произнёс:
- Здравствуйте! Война -ужасная вещь, вы не находите?
Иван ошалело смотрел в глаза немцу, растерянно теребя затворную рукоять, которую заклинило впервые в жизни. Звуков боя он по-прежнему не слышал, а голос немца слышал очень хорошо, словно тот сидел с Иваном за одним столом.
- Согласитесь, нет ничего более бессмысленного, чем такая война. Ваш взвод почти полностью погиб, да что взвод – от батальона ничего не осталось, остатки живой силы в котле, скоро наша пехота раздавит вас, как надоедливую блоху и пойдёт дальше. Но ведь это не главное! Чего ради, спрашиваю я – чего ради мы воюем? Вот сидите Вы тут, в окопе, забрызганный кишками вашего старшины, мучаете заклинивший затвор своей старой винтовки, и понимаете, что скоро Вас убьют. Ничего личного! Сколько моих солдат прошло через всю Европу и полегло здесь, на этом поле, от ваших пуль. Я бы предпочёл кружку холодного пива, тарелку тушёного мяса и красивую женщину. Зачем мне нужна эта война? О, да! Фюрер приказал мне. И тебе, русский солдат, приказал Сталин – за Родину, за Сталина, и так далее… Вот я всё думаю – мы действительно воюем за фюрера и за Сталина? Неужели мы воюем ради них? Если так, то я не имею большого желания продолжать такую войну, а Вы? Вы – за Сталина воюете?
«За Родину» - попытался сказать Иван, но ничего у него не получилось, то ли рот пересох, то ли горло саднило от дыма. Лишь вырвался из горла его какой-то сдавленный кашель. А немец тем временем достал из кармана флягу, протянул Ивану и спросил:
- Хотите выпить? Как угодно, я, пожалуй, выпью немного, - с этими словами он запрокинул флягу и сделал пару хороших глотков. Иван очень хотел пить, но снова ничего не сказал, да и далеко было до немца…
Офицер же сел поудобнее и продолжил:
- Как Вас зовут? Ну, допустим, Иван. Самое распространённое русское имя Иван, и Вы – Иван. Иван, отложите ваше сломанное ружьё, прекратите этот бессмысленный бой. Мы умираем на этом поле, и никто из нас не вкусит победы. Отложите эту допотопную винтовку – в затвор набилась грязь и его заклинило намертво, отдохните, вас никто не тронет, и в этом бою не будет ни победителей, ни побеждённых. Война закончится, и мы будем вспоминать нашу встречу с улыбкой, ведь война – это просто обратимый процесс, ни одна война за всю историю человечества не дала воюющим сторонам того, чего они хотели!
«Ага, щас» - снова не то подумал, не то произнёс Иван и с удвоенной силой схватился за затворную рукоять, и снова в памяти его всплыл улыбчивый отец с удочками, и запах скошенной травы, и тишина… «А ведь и правда – зачем эта война? Да, этот бой мы проиграли, в живых почти никого не осталось, из окружения не выйти… Один я тут в поле – не воин. Ну даже не один, сколько нас осталось – двадцать, тридцать человек? Раздавят нас как червей и пойдут дальше. Живой-то я ещё на что-нибудь сгожусь, а мёртвый кому нужен?
Немецкий офицер холодными своими серыми проницательными глазами проследил за рукой Ивана, что хваталась за затворную ручку и произнёс:
- А ведь если мы продолжим, я просто через вас перешагну и пойду дальше, мы возьмём этот район и твой город, и я найду твою мать, она же ещё вполне молода, сколько ей – сорок? Тебе не больше двадцати, ну значит ей, допустим сорок. Да-да, я приду в твой дом, и твоя мать будет накладывать мне картошку и квашенную капусту, будет наливать мне водку. А потом… Нет, я не буду трахать твою мать, я слишком молод и хорош для неё, потом твоя мать узнает, что такое солдатская любовь!
В глазах Ивана потемнело от горечи и обиды, хотелось отбросить бесполезную винтовку, вылезти из грязного окопа и пойти назад в сторону дома, приговаривая: «ну вас в жопу, будь что будет, я устал от вашей войны, от этой грязи, от этой крови, от всего этого гноя… Я хочу домой». Но идти было некуда, и дом был далеко.
По грязному его лицу потекли слёзы, смывая с почерневших щёк слипшуюся грязь, ему стало жалко себя, и мать ему тоже стало жалко. Чувствуя какое-то запредельное бессилие, он положил винтовку, откинулся спиной на бруствер и стал тереть глаза, и протерев, снова посмотрел на немецкого офицера: тот встретил его надменным насмешливым взглядом, взглядом превосходящим, взглядом того, кто уже победил и празднует победу. Он придёт в мой дом, подумал Иван, - и моя мать будет накрывать ему на стол, пока мой отец будет значиться в списках пропавших без вести, а я – если повезёт – буду числиться в списках погибших, а этот надменный фриц будет жрать водку и закусывать моей капустой, а потом солдатня надругается над моей матерью, а офицер будет смотреть на эту вакханалию и ухмыляться – я же предупреждал» … Вылезти бы из этого окопа, выбрать местечко почище, где нет трупов и воронок, лечь в траву и лежать. И будь что будет – просто лежать и ждать, когда придут немцы и убьют, или придут наши и тоже убьют, пускай не сразу…
Тут Иван заметил, что немец смотрит не на него, а словно бы куда-то в сторону. Иван повернул голову и ужаснулся: около него стоял старшина Василюк, глаза его были мутные, мёртвые и неподвижные, вместо живота было страшное зловонное кровавое месиво, из которого свисали кишки, и грязными своими огромными ладонями старшина их аккуратно придерживал.
Окровавленный рот его зашевелился и с некоторым трудом старшина прорычал:
- Мухин, почему не открываешь огонь, мудило штопанное?
- Винтовка… затвор, товарищ старшина, - промямлил Иван, - заклинило затвор... - и ему почему-то сразу стало стыдно, ведь вот у товарища старшины внутренности вываливаются, а он стоит тут перед ним и командует, а у него – затвор видите ли…
- Затвор? – грозно переспросил старшина.
- Затвор, да… Иван осёкся и умолк.
- Мухин, ты солдат или балерина?! Если солдат – оружие в руки, с тебя выстрел, если балерина – потом потанцуем, - рявкнул старшина перекошенным окровавленным ртом.
Немецкий офицер, не двигаясь с места, с любопытством смотрел то на Ивана, то на старшину. Он достал ещё одну сигарету, вкусно прикурил и произнёс:
- Какая прелесть! Иван, по-моему, ваш старшина уже умер! Ты хочешь быть таким же как он?
За спиной у офицера показались немецкие солдаты, они шли открыто, не прячась, громко переговариваясь, поступью победителей.
Что-то провалилось внутри горла Ивана, какой-то унизительный комок, и тогда Иван вдруг отчётливо, громко и ясно произнёс:
- Нет, не хочу.
И с этими словами он схватил винтовку, снова дёрнул затворную рукоять и затвор поддался, тогда Иван быстро вскинул видавшую виды мосинку, и – не целясь - выстрелил, прямо в ухмыляющееся лицо. Немец упал, словно подкошенный, а складной стульчик его постоял секунду-другую, словно бы задумался, а потом тоже упал. В голове Ивана загудело каким-то низким, утробным басом, ему стало плохо, душно и тоскливо, а сквозь утробный бас слышен был свист летящих мин, и вдруг взорвалось где-то совсем рядом, Ивана откинуло в сторону, но он сразу же поднялся, краем глаза заметил слева мёртвого старшину Василюка, поднял винтовку. прицелился в ближайшего врага и тут же выстрелил. В голове продолжало страшно гудеть. «Контузило», подумал Иван, стреляя и стреляя без остановки. Гул в голове всё усиливался, и наконец Иван понял, что это гул не в голове – это летели самолёты. Он, щурясь от солнца, оглядел небо и увидел низко летящую тройку штурмовиков Ил-2 и несколько истребителей чуть выше.
Спустя минуту под шквальным пулемётным огнём чёрные точки немцев посыпались за холм и исчезли, а многие остались лежать, а потом поехали наши танки, потрёпанные, опалённые, но наши, и остатки батальона поднялись и тоже пошли вперёд. Иван бросил благодарный взгляд на изуродованный труп старшины Василюка, а потом посмотрел вперёд, туда где сидел немецкий офицер. Никакого стульчика не было, и никакого офицера тоже не было. «Привиделось», подумал Иван и тут же забыл обо всём. Вместе с танками и остатками батальона прошёл он около трёх километров, немцев отогнали к реке. В низине около живописной рощицы Иван увидел остатки немецкого штаба: блиндаж, стол, какие-то доски… Посреди утоптанной полянки валялся на боку прошитый пулями насквозь в нескольких местах маленький складной брезентовый стульчик, а рядом с ним – труп немецкого офицера с дырой в голове.
Но Иван не придал увиденному никакого значения и просто пошёл дальше.