Смерть первая
В окопе было тихо и уютно.
Пахло травой и землёй, и какими-то пахучими цветами, светило солнце, и совсем не было похоже на войну. Но шла война, и свежеиспеченный рядовой Иван Мухин сидел в окопе, смиренно ожидая, когда начнется первый в его маленькой жизни бой. Еще пару недель назад Иван был низкорослым трусоватым слабым малолетним лопухом, а теперь вот солдат, и рядом лежит тяжелая и неудобная винтовка, и его война вот-вот начнется, и все они как на подбор – молодые дристливые неопытные солдаты – побегут навстречу врагу, которого они и в глаза то еще не видели, и будут кричать «ура» и «за родину», побегут гурьбой навстречу граду хаотично летящих невидимых злых пуль, и одна из этих пуль обязательно попадёт в него, и он упадёт прямо здесь, в этом красивом русском поле, и останется лежать, пока бой не закончится и его труп не подберут и не похоронят где-нибудь неподалёку, в братской могиле, без имен и званий, а больной матери отправят скупую похоронку, уже вторую, после похоронки отца, который погиб еще год назад под Москвой…
По окопу пронеслись тихие возгласы, кто-то шел, подбадривая бойцов фразами с лозунгов с наигранными и неискренними интонациями. Вскоре рядом с Иваном очутился политрук Багров – крупный и полноватый мужик с круглым красным, покрытым испариной лицом. Он остановился, сел на какой-то ящик, достал флягу и сделал несколько шумных глотков, затем поймал взгляд Ивана и сразу же спросил:
- Что, страшно?
- Никак нет, товарищ политрук, первый раз просто, - ответил было Иван, но Багров перебил:
- Страшно, знаю. Всем страшно, и тем, кто в первый бой идёт, и тем, кто в двадцатый. Я вот тоже учитель, а не солдат, так вот же – воюю… Ничего, солдат, прорвёмся, - добавил он совсем уж как-то фальшиво и спросил:
- Как зовут-то тебя?
- Рядовой Иван Мухин, товарищ политрук!
- Ваня значит… Не боись, Ваня, пуля тебя боится, а не ты её. На, глотни лучше.
И протянул Ивану флягу.
Ваня сказал «спасибо», взял флягу и сделал пару вежливых глотков, от которых обожгло горло: во фляге был спирт, и тут внезапно мир потемнел и в небе взвилась зеленая ракета, заухали где-то рядом орудия и защелкали далёкие выстрелы, и послышались команды, и все вокруг закричали «ура» и стали медленно, словно бы лениво вылезать из окопов, и тогда политрук Багров покраснел еще сильнее, сказал Ивану «держись рядом» и вдруг закричал страшным трубным голосом, от чего вены на его толстой потной шее посинели и надулись:
- В атаку! Вперед, братцы, за Родину!
Он вскинул вверх руку с пистолетом и побежал, и толпа молоденьких солдат побежала следом, и даже обогнала его, потому что бежал он медленно и тяжело, Иван это видел, но старался, как и сказал политрук, держаться рядом. Потом солдаты начали по одному падать, сначала один, потом второй, потом третий, а Иван всё бежал вперед, стараясь не наступить на упавших, а потом заметил, что политрук Багров в десятке метров от него вдруг стал прихрамывать и скоро совсем остановился, потом упал на колени, прижимая руку к груди, затем медленно завалился на бок, совершая правой рукой с пистолетом сложные движения в воздухе, словно бы пытаясь найти цель, и Иван подбежал к политруку, не особо понимая, что нужно делать, потому что политрук наверняка был ранен.
- Товарищ политрук! – только и успел выпалить Мухин, падая перед ним на землю.
Но политрук Багров ранен не был. Он лежал на спине, тяжело и редко дышал, лицо его было белое с синевой, а губы серые, и он явно умирал.
Он силился что-то сказать, глаза его то и дело закатывались, но когда Ваня наклонился над ним, с трудом посмотрел на него политрук и прохрипел:
- А, Ваня… Иван… Сердце моё никудышное, помираю я, Ваня.
- Бросьте, товарищ политрук, Вы даже не ранены!
- Заткнись, - отрезал Багров и замолк, а затем сунул Ивану в руку пистолет и продолжил, с трудом выговаривая слова:
- Не хочу на поле боя сдохнуть от сердечного приступа, пистолет возьми, как помру – выстрелишь в меня. Пусть дети знают, что погиб в бою, грех на душу не возьмешь, покойник мертвее не станет…
Тучное тело политрука свела вдруг страшная судорога, глаза закатились, и он затих, и Иван тут же оттолкнул его пистолет от себя, но взгляд политрука снова на секунду стал осмысленным, он толкнул пистолет Ивану и серым вялым своим ртом выговорил:
- Стреляй, Иван! И ничего не бойся. Пуля тебя боится…
Затем тело его обмякло, он перестал дышать совсем, а серые глаза с тревогой уставились в синее небо.
Иван оглянулся по сторонам: кругом лежали только тела погибших, рота убежала далеко вперёд. Иван взял пистолет и очень быстро выстрелил в политрука, и тело от выстрела вздрогнуло, и вырвался из мёртвого рта страшный и нелепый звук, словно покойник икнул.
«Господи помилуй», толи подумал, толи проговорил Иван, схватил свою винтовку и побежал дальше, догоняя роту, и догнал, и вскоре увидел первого фашиста и тут-же выстрелил, и едва подумав, что вот сейчас, в эту секунду он убил первого своего врага, он выстрелил еще, и снова побежал, чувствуя в себе, в тщедушном маленьком теле своем невиданную силу, и тут-же выстрелил снова, и упал замертво еще один немец, и что-то Иван кричал перепуганным растерянным солдатам, подбадривая их, и снова стрелял, и убивал врагов одного за другим, и опять бежал вперед перепрыгивая через рытвины и тела убитых немцев и наших… Время неслось с сумасшедшей скоростью, не было ни страха, ни усталости, ни боли от стертых до крови ног, Иван – маленький тщедушный солдат нёс смерть врагу, неистово мстил за отца, за политрука и за больную мать, и за всю Родину…
Пуля со страшным свистом попала ему прямо в грудь.
Иван, оседая на внезапно ослабевших ногах, услышал какой-то страшный хрип и бульканье, и подумал, что, наверное, с таким вот звуком душа выходит из тела, а потом мир замигал, словно неисправная лампочка, а Иван только и успел подумать, что политрук его всё-таки обманул, ведь эта пуля его совсем не испугалась…
Потом синее небо навалилось на него всем своим немалым весом и почернело, и Ваня умер.
Смерть вторая
Интересно, рай или ад? Если бы рай – то, наверное, не было бы так больно, а если ад – то не было бы так мягко, тихо и тепло, а еще чей-то голос не говорил бы какие-то хорошие, ласковые слова. Что это были за слова, Иван разобрать не мог, да и не видел ничего, кроме белой пелены, а непонятные слова произносил, скорее всего ангел, хотя в школе говорили, что никаких ангелов нет, а бабушка говорила – есть.
Неизвестно, сколько прошло времени, но вскоре зрение вернулось к Ивану, и тогда он убедился, что никаких ангелов на свете нет, а есть строгий доктор с лысиной, с сомнением глядевший на Ивана, и медсестра с круглым бледным усталым лицом и голубыми, как небо глазами.
- Очнулся-таки, - констатировал доктор и крякнул.
- Пуля…меня боится, - выдавил Ваня, не узнав собственного голоса.
- Ты это в бреду сто раз повторял, весь госпиталь знает, - сказал кто-то с соседней койки, кого Иван не видел, и лысый доктор с медсестрой по-доброму усмехнулись, а потом доктор строго добавил:
- Ну чтож, выздоравливай. Вояка ты теперь никудышный, но Родине еще пригодишься, - и вышел вон.
Медсестра поправила Ивану подушку и тоже собралась уходить, когда Иван набрался храбрости и спросил:
- А как Вас…зовут?
- Маша, - ответила медсестра, улыбнулась и ушла вслед за доктором.
- Маша, - тихо повторил Иван, погружаясь в тяжелый, но очень нужный ему сон.
Во сне снился ему политрук Багров, его широкое красное лицо украшала довольная улыбка, был он здоров, подвижен и весел.
- Неужели ты думал, что я тебя обманул? – спрашивал политрук с напускной строгостью, - сказал же – пуля тебя боится! Ну, одна попала, так ведь и та испугалась! Ведь ты жив!
- Да, - гордо отвечал Ваня, - пулю-то вынули, вот она, а я живой, - и он протягивал на ладони маленький кусочек свинца, чтобы политрук посмотрел на его пулю, а Багров отмахивался и говорил:
- Да брось, кому она нужна, пойдем погуляем, пока тишина … И пистолет тоже брось, с кем здесь воевать? Услыхав про пистолет Иван вдруг обнаружил, что у него в руке огромный тяжелый пистолет ТТ, и он тут же швырнул его куда-то в траву и пошел следом за политруком.
И они шли через огромное зелёное поле, пахнущее цветами и свежестью, и летом, и миром и просто жизнью, и по щекам гладил тёплый летний ветерок.
А потом Иван просыпался и сразу вспоминал, что политрука нет, а сам он лежит в госпитале с дыркой в груди, и грудь болит, и вообще всё болит, и ужасно хочется пить.
На следующий день сосед, небритый мужик лет 30 без ноги, оказавшийся из одной с Иваном роты, поведал тому, как собирали убитых после того боя, собирали быстро, не церемонясь, как выкопали огромную яму и сносили покойников в нее, и даже начали уже закапывать, когда кто-то с лопатой закричал, что «вот этот вроде живой еще». Прибежал старшина Власюк, глянул и сказал, что «всё равно не жилец», однако скомандовал доставить в госпиталь, и Ваню доставили. И было это два месяца назад, «а нынче вся их рота полегла, никого не осталось, только мы с тобой».
И каждый день приходила к Ивану Маша, поила его и кормила, подмывала и давала немудрёные лекарства. И Иван быстро поправлялся, и страшно было ему даже подумать, что чем быстрее он поправлялся, тем ближе он был к разлуке с ней, потому что чего греха таить – как очнулся он, так и глаз от неё не отрывал, нравилась ему молоденькая медсестра с бледным от постоянного недосыпа лицом, совсем уже он не мог представить себе жизни без тихого её голоса, усталого улыбчивого лица и теплых заботливых рук. Спустя месяц ему разрешили вставать, и тогда они с Машей подолгу сидели на лавочке под берёзами во дворе госпиталя, и даже пару раз целовались.
Спустя еще два месяца у госпитального крыльца стоял грузовик, возле грузовика курил шофер Кузьмич с пышными седыми усами, а чуть в сторонке – Иван, одетый во всё новое, здоровый и румяный, и надлежало Ивану явиться в редакцию фронтовой газеты и приступить к выполнению новых, не известных ему обязанностей, в связи с чем Ваня трогательно прощался с Машей, вызывая слезотечение у наблюдавшего за этим украдкой персонала женского пола, и завистливые взгляды мужского.
Грузовик направлялся в город за медикаментами и продуктами, и Кузьмич терпеливо ждал именно его – Ивана.
Ваня обещал писать, а по возможности – сразу же приехать. Маша совсем уж напоследок поцеловала Ивана в щеку, он сел в кабину, а в кузов забрались еще трое, Кузьмич завёл мотор и тронулся.
Иван еще чувствовал слабость, в груди еще возникала ноющая боль, но в душе его появилось то, чего не было никогда: желание жить и любить.
Ухабистая дорога петляла посреди леса, трясло страшно, но этот мир был прекрасен: зеленая трава, величавые сосны, пушистое мелколесье по краю дороги, и пахло земляникой, и пьянящая тишина, и очень похоже на мир, где нет никакой войны, не слышны выстрелы, и никто никого не убивает, а там, в госпитале его ждёт Маша, и закончится война, и он обязательно вернётся, и они поженятся и у них будет трое детей. Да, трое…
Машина выкатила на полянку, где дорога делилась на две: одна снова уходила в лес, другая – в поле. На развилке стоял мотоцикл, с которого слез и замахал руками сержант.
- Полем ехай! Полем, там дорогу разворотило! – прокричал он, указывая на право.
- Ясно… - буркнул в ответ Кузьмич и навалился на руль.
Дальше ехали полем, здесь дорога была ровнее, она вилась между холмиками, покрытыми невысокими пушистыми деревцами.
Кузьмич всю дорогу молчал, да и Иван не особо стремился к разговору, поэтому очень удивился, когда Кузьмич вдруг громко и быстро произнес:
- Прыгай и беги к лесу!
Прежде чем смысл сказанного дошёл до Ивана, в небе прямо перед ними показалась маленькая чёрная точка, которая тут же стала больше, потом еще и еще больше, и уже слышен был надсадный рёв самолётного мотора, и Иван, не раздумывая больше ни секунды распахнул хлипкую деревянную дверцу и прыгнул в траву, и в тот же миг оглушительная очередь прошила кабину грузовика насквозь, оставив мертвого уже Кузьмича на своем рабочем месте навечно, а Иван бежал к лесу, до которого было всего то метров двадцать, вокруг него знакомо уже свистели пули, но ему было всё равно, не обращая внимания на боль в груди он бежал, как мог, а фашистский истребитель резко ушёл вправо и выстрелы прервались, и тогда Иван оглянулся, и в этот момент горящий грузовик превратился в огненный шар, из которого медленно и величаво вылетело колесо. Крутясь, словно граммофонная пластинка, оно летело прямо на Ивана, и за все те две секунды только и успел Ваня подумать: «а вот пуля-то меня боится, а колесо – нет», и в тот же миг мир погас навсегда.
Смерть третья
Его труп, придавленный обгоревшим колесом от грузовика, нашли самым последним у самой кромки леса, под молодыми берёзками. Всё, что осталось от Кузьмича, уже погрузили в другой грузовик, стоявший поодаль прямо на дороге, ходил хмурый капитан командовал солдатами, матерился почём свет стоит и без конца курил. Солдаты собрали трупы в кузов второго грузовика, шофер которого, сухой изогнутый ворчливый мужик по фамилии Жилин, спросил хмурого капитана:
- Может того, брезентом их накрыть, товарищ капитан, а?
- Ну накрой, - ответил капитан, - а и так повезёшь – они не обидятся.
Жилин юмора не оценил:
- Да что же это за беда такая, ведь не на фронте же, не в бою… За что?! Бляцкая война, - заключил он, и полез в кузов разворачивать брезент.
- А этот и не обгорел даже, - бубнил Жилин, возясь в кузове, - словно бы и плачет… Молодой совсем…
- Жилин, не тяни! Ехать надо, - прикрикнул капитан.
- Так эта, живой один, живой он! – проорал фальцетом Жилин.
- Там мясо одно обгорелое, кто живой! – крикнул капитан и брезгливо заглянул в кузов.
- Живой, говорю! Госпиталь рядом!
Отлетевшее колесо сломало Ивану руку, ногу и почти все рёбра с правой стороны, у него была сломана челюсть и вообще вся голова была похожа на синяк, но он был жив.
Вместе с обгоревшими трупами привезли его в тот же самый госпиталь, откуда он всего час назад уезжал.
Иван то и дело приходил в сознание и что-то мычал, и это было особенно страшно, потому что никто вообще не мог себе представить, как он мог оставаться не просто в живых, но еще и в сознании.
Когда он приходил в сознание, из глаз его лились слёзы, и он снова и снова что-то мычал, и пока его бинтовали, и накладывали гипс, всё время рядом была Маша, и что-то спрашивала у него, а он смотрел словно сквозь нее и плакал, а потом снова отключался, а потом у Маши началась истерика и её увели, а мир растянулся в один длинный неровный след, похожий на кровавый след от носилок, на которых Ивана несли в операционную, а усталый доктор вытирал блестящую свою лысину и шепотом, чтобы никто не слышал, бурчал сам себе: всё равно не жилец, а потом надевал маску и шел в операционную.
Очнулся Иван весь в гипсе, в другом госпитале, в другом городе, да и вообще в другом мире. По стене прыгали солнечные зайчики, и прыгали они изо дня в день много месяцев, пока Ивана лечили да долечивали. Сначала срослась челюсть и его кормили с ложечки чем-то жидким и безвкусным, но ничего вкуснее в этой жизни Иван еще не ел; потом сняли гипс с руки, и он робко пошевелил пальцами, за что его очень хвалили; еще через несколько солнечных зайчиков сняли гипс с ноги. Нога болела сильнее всего, хотя что там говорить, болело у Ивана всё: голова, туловище, руки и ноги, он часто проваливался в тревожный сон и во сне к нему постепенно возвращалась память, и снова приходил к нему политрук Багров, садился рядом на стул, доставал платок и прикладывал его как ни в чём не бывало к ране на груди, из которой шла кровь, при этом улыбался во весь рот, говоря:
- Ничего, Иван! Ни одна пуля тебя не взяла. Молодец. Война почти кончилась, теперь тебе только в мирную жизнь возвернуться, сил набраться, на работу пойти да детей с невестой твоей, как там её – Маша?
- Маша, - отвечал Иван.
- Ну вот, с Машей, я и говорю – детей рожать.
А потом снилась Маша. Она обнимала его теплыми руками за шею, целовала в щеку и тихо говорила:
- Всё зажило, Вань. Теперь жить тебе и жить.
- Как так – мне? – отвечал ей Иван, - это нам теперь жить, разве нет?
- Нет, - отвечала Маша грустно, и он просыпался.
Вскорости удалось Ване узнать, что Маша погибла во время бомбёжки и ничего от неё не осталось.
Через месяц явился к Ивану посетитель, представился майором Авдеенко, расспрашивал о здоровье, о том случае с немецким самолётом. Иван всё, как мог, рассказал. Авдеенко слушал молча, кивал изредка, потом встал, пожал легонько руку Ивана и всего-то произнес:
- Всего доброго. Выздоравливайте, Мухин, скоро войне конец, а в мире жить да жить, в удовольствие!
И ушёл.
Спустя время, солнечным апрельским утром Иван Мухин вышел из госпиталя, живой и относительно здоровый. Совершенно не зная, куда ему идти и что делать, стоял он, щурясь от яркого весеннего солнца, когда рядом остановился черный автомобиль, из которого вышли двое, и подошли к нему.
- Мухин Иван Ильич? – спросил один.
- Да, я, - ответил Ваня.
- Вы арестованы, - мрачно ответил второй, и Ивана посадили в машину.
Ехали недолго, скоро провели его в красивое здание с колоннами, ввели в кабинет, где за столом сидел давешний его знакомец – майор Авдеенко, и еще один, косой, в грязной солдатской форме, которого Иван не знал. Авдеенко вопросительно посмотрел на косого и тот сразу ответил:
- Да, это он, - и, помолчав, добавил: это он в 41-м застрелил на поле боя политрука Николая Иваныча Багрова!
- Ему с сердцем плохо было, - говорил Иван, когда косого доносчика увели, - боялся он очень и переживал, красный был весь. Иван запнулся и умолк, а Авдеенко его не торопил и не перебивал.
- А потом мы все пошли в атаку, и он сначала побежал, а потом стал отставать и упал, а я подумал, что его ранило и подбежал к нему, вижу – он синий весь и задыхается. Сует мне пистолет свой и говорит: не хочу умирать от сердечного приступа на поле боя, застрели, говорит, умру как герой… А потом умер, и я выстрелил в него, и побежал дальше. Вот как всё было.
- Понимаю, - вздохнул печально Авдеенко и продолжил, - а вот однополчанин ваш Егоров бумагу на вас написал, согласно которой Вы застрелили политрука Багрова на поле боя, и бумаге этой, к сожалению, дали ход. Я тут мало что могу поделать, хотя очень хорошо понимаю и Вас и даже политрука этого... Читал я Ваше дело, вижу - досталось Вам. Я попробую что-то сделать, но…
Ивана отвели в камеру, и началась у него новая жизнь: он подолгу сидел в темной сырой камере, изредка его приводили на допросы к разным следователям, но не к Авдеенко, на допросах с ним не церемонились, но и не били, и во время одного из допросов он узнал, что война кончилась и немцы капитулировали. Радости почему-то не было, но хоть какая-то новость всё же.
Иногда он вдруг начинал думать, что, возможно, политрук вовсе и не умирал, что надо было просто дождаться помощи, его бы спасли, и не следовало в него стрелять. Но потом Иван вспоминал мертвое лицо Багрова и серые его остановившиеся губы, и понимал, что стрелял он уже в покойника.
А потом снова и снова снилась ему Маша. Он лежал в койке, а она заходила в палату с какими-то микстурами и бинтами, а он говорил ей:
- Маш, да я же не ранен! Что ты там лечить-то собралась?
- Душу лечить надо, Иван, - строго отвечала она и начинала лечить.
Время тянулось медленно, всякая боль проходила, что-то забывалось, что-то нет. Сколько провел Иван в камере времени – он не знал. Но однажды вывели его снова, и подумал он, что снова на допрос, однако привели в кабинет к Авдеенко, где за его столом сидел маленький рыжий полковник с красными злыми глазами и перегаром. Он сообщил, что Ивана приговорили к расстрелу «сам знаешь за что», старательно пряча в сторону глаза, а Авдеенко обратился к нему, словно к приятелю, но очень тихо:
- Сеня, можно я сам?
- Там еще Трифонов должен присутствовать… Ладно, давай, с Трифоновым я решу, - коротко ответил полковник, - потом доложишь.
- Пойдем, - сказал Авдеенко Ивану, и они вышли из кабинета в коридор, где к ним присоединился конвойный, прошли по коридору до лестницы и спустились в подвал. Там остановились у тяжёлой серой двери, которую конвойный открыл ключом.
- Стой здесь, я сам, - приказал Авдеенко конвойному, а потом Ване:
- Заходи.
За дверью ничего не было, узкая темная комната с серыми стенами и маленьким окошком под самым потолком. Ваня сделал несколько шагов вперед и остановился, не поворачиваясь.
- Ты это, извини, - услышал он голос Авдеенко за спиной, - я ничего не смог сделать.
- Да ничего, товарищ майор. Стреляйте уже. Пуля меня боится.
- Кто это тебе сказал?
- Да политрук Багров и сказал. Стреляйте.
Иван слышал, как раскрылась кобура, как звонко щелкнул предохранитель, а потом Авдеенко совсем уже тихо, почти шепотом произнес:
- Прости, солдат.
И нажал на спуск.
Выстрела не последовало, ТТ дал осечку.
- Чёрт, - прошипел Авдеенко, нажал на спусковой крючок еще раз и быстро вышел прочь.
Мир привычно пошатнулся, но не погас, просто серая комната с маленьким окошком ушла куда-то под ноги, и оказалось, что стоит Иван в чистом поле. В том самом поле, где в последний раз видел политрука Багрова, только вокруг совсем никого не было, ярко светило теплое солнце, а в траве неподалёку лежал сам политрук Багров. Он достал большой носовой платок из кармана, приложил его к кровоточащей ране на груди и смотрел на Ивана каким-то невеселым взглядом.
- Ты уж извини меня, не думал, что так выйдет, - сказал политрук.
- Да ладно Вам, ничего страшного, - ответил Иван, - вот и Вы здесь, и я тоже значит с Вами.
- Да, грустно согласился политрук, - смотри, какое небо, какая трава, как пахнет поле. Ложись, отдохни, бой уже окончен.
И Иван опустился на землю, на эту мягкую траву, наполненную запахом жизни, скрестил руки за головой и, прищурившись, стал смотреть на пронзительно синее небо, и закрыл глаза, и прислушался к невообразимой тишине, и тут поднялся ветер, и вдруг засвистели пули, и чьи-то голоса вдалеке закричали нестройное» Ура», и сразу же раздался взрыв, а затем второй, третий, и тогда Иван открыл глаза и увидел серое свинцовое небо, и бурое, словно осеннее поле, уже покрытое павшими солдатами, а у его ног лежал политрук Багров - потный, с посиневшим лицом, он тяжело дышал, и сквозь хриплые свои вдохи настойчиво требовал его застрелить.
Когда тучное тело политрука свела страшная судорога и он затих, Иван тут же оттолкнул его пистолет от себя, но взгляд политрука вновь на секунду стал осмысленным, он вялой рукой пихал пистолет Ивану и серым сухим своим ртом с трудом произнес:
- Стреляй, Иван! И ничего не бойся. Пуля тебя боится…
И тогда Иван ответил:
- Не, товарищ политрук, каждому своя смерть. Но я - не ваша смерть, живите сколько дадено.
Затем, бросив последний взгляд на лежащего политрука, он поднялся на ноги и огляделся: кругом лежали только тела погибших, рота убежала далеко вперёд. Иван взял пистолет Багрова и аккуратно отложил подальше от политрука. «Господи помилуй», не то подумал, не то проговорил Иван, схватил свою винтовку и побежал дальше, догоняя роту, и догнал, и вскоре увидел первого фашиста и тут-же выстрелил, и едва подумав, что вот сейчас, в эту секунду он убил первого своего врага, он выстрелил еще, и снова побежал, чувствуя в себе, в тщедушном маленьком теле своем невиданную силу, и тут-же выстрелил снова, и упал замертво еще один немец, и что-то Иван кричал перепуганным растерянным солдатам, подбадривая их, и снова стрелял, и убивал врагов одного за другим, и опять бежал вперед перепрыгивая через рытвины и тела убитых немцев и наших… Время неслось с сумасшедшей скоростью, не было ни страха, ни усталости, ни боли от стертых до крови ног, Иван – маленький тщедушный солдат нёс смерть врагу, неистово мстил за отца, за политрука и за больную мать, и за всю Родину…
И никакая смерть была ему была не страшна.