На книжной полке - янтарный слоник. Память о печальном происшествии. Не легенда. Быль. Хотя и в легенде сам янтарь появился как слезы сестер Фаэтона. Тут слезы матери по дочке. Однако, все по порядку.
Конец сентября. Калининградская область. Зеленоградск. Купальный сезон закончился. На побережье Балтийского моря я появился, чтобы встретиться с редактором журнала. Начинало темнеть, ветер усиливался. Редактора в условленном месте не было. Встретиться мы должны были на набережной около канатной дороги.
Он явно не торопился, возможно, забыл обо мне. Чтобы скоротать время, я спустился к морю. На мне - тёплая непромокаемая куртка с капюшоном. Пустынный пляж уходит в свинцово-серую перспективу.
Проходя мимо груды валунов, я обратил внимание на едва различимый на фоне тёмных камней человеческий силуэт. Странно было встретить в такую погоду у моря человека – по меньшей мере, странно. Я вгляделся в силуэт и увидел... девушку. Да-да. Девушку.
Она была одета по-летнему — в шорты и легкий свитер. Незнакомка дрожала, острый подбородок и тонкие губы её посинели от холода. Из-под светлых волос проглядывало юное личико – личико подростка. Неподвижным взглядом она смотрела на море и что-то бормотала.
– Что вы здесь делаете? – спросил я.
– Ничего, – ответила она судорожно и вдруг беззвучно рассмеялась.
Девушка нуждалась в помощи, это было очевидно.
– Проводить домой? – сказал я, снимая с себя куртку. – Вы где живёте?
– Там… – Она вяло махнула рукой в сторону дома, расположенного среди сосен. Я помог подняться ей, и мы пошли вверх по косогору. Точнее, шёл я, а она брела с полузакрытыми глазами, опираясь на мою руку и бормоча что-то невнятное. Она говорила, что звери лучше людей, что они никогда не лгут, не предают, не унижают. Смеясь и плача одновременно, она сообщила, что видела во сне в виде большого и доброго слона, который спасал её от лесного пожара. Иными словами, несла какую-то бессвязную чепуху.
Возле дома с девушкой случилась истерика – она захныкала, как маленький ребёнок, и прижалась ко мне. Залаяла собака, потом появился толстый человек в подтяжках и милицейских штанах с лампасами — очевидно, её отец. Он схватил девушку за рукав и потащил в дом. Через мгновение в окнах второго этажа появился свет, и я услышал грубый мужской голос:
– Дрянь. Мало тебе позора. Хочешь клеймо на нашей фамилии поставить? До-очь! – завопил он с издёвкой. – Хороша. Вместо того чтобы сидеть, как мышь, из дома носу не показывать, шляется где-то, знакомится со всякими проходимцами! Ещё и в дом его тащит. Погляди на себя. Едва на ногах стоишь. Что соседи подумают? Завтра весь город трещать будет.
– Иван, – послышался робкий женский голос. – Смягчи своё сердце. Оленька не в себе. У неё жар.
– От стыда она горит.
– Эх ты, солдафон, – женщина сорвалась на крик. – Ведь ей только пятнадцать, а она такое пережила!
– Да ну вас. И тряпка чужая на плечах.
Через мгновение из окна второго этажа прямо на меня спланировала моя куртка.
Я заторопился на вокзал, проклиная по дороге толстого грубияна в подтяжках и необязательного редактора журнала, из-за которого ввязался в дурное приключение. Однако с каждой минутой жалость к пятнадцатилетней девочке, оказавшейся в плену каких-то таинственных событий, становилась острее.
Вскоре я стоял на перроне пригородного вокзала. Подъехала электричка.
Двери с лязгом отворились. Пассажиры поспешили в вагон. Я поставил ногу на железный приступ тамбура, как вдруг услышал, что меня окрикивает какая-то женщина. Она бежала со стороны тупика, размахивала руками, и просила меня подождать её. Щёки у неё пылали от быстрого бега, она была одета в домашний халат и, ухватив меня за куртку, произнесла, задыхаясь:
– Я узнала вас по курточке… Прошу вас, извините… Я мама Оленьки. Благодарю вас за неё. Думала, что сегодня уже не увижу мою девочку. Она и записку эту дурацкую написала, глупышка. Решила заболеть воспалением лёгких и умереть. Глупенькая. Хорошо, что вы там оказались. Вас бог послал. А на отца её вы, пожалуйста, не сердитесь. Он безумно любит её, безумно. Извёлся. Сам не свой. У него свои понятия о приличиях. А то, что он взрывной такой, так это после контузии.
Я смотрел на женщину, автоматически кивал головой и не мог отделаться от ощущения, что не знаю самого главного – того, что именно приключилось с её дочерью.
Просигналила электричка, предупреждая о скором отправлении. Женщина испуганно вздрогнула, точно очнувшись от чего-то, и вытащила из кармана халата крохотную янтарную фигурку слоника, которая теперь хранится у меня.
– Оленька просила передать вам это, – прошептала она, протягивая мне фигурку. – Сказала, что это важно. На память о ней. Это ее любимая фигурка.
В это мгновение электричка просигналила ещё раз.
– Мне пора, – сказал я, входя в тамбур.
– Ой, – вдруг засуетилась женщина. – Вы же ничего про Ольгу не знаете. Главное.
Электропоезд издал последний предупредительный сигнал, цвет семафора сменился с красного на зелёный.
– Говорите быстрее, – прокричал я, пытаясь рукой удержать закрывающиеся двери. – У неё что-то с нервами? Она больна?
На меня, молча, уставились огромные, недоуменные, полные невыразимой скорби глаза матери.
– Больна? – словно не в себе повторила она. – Это Оленька больна?
Её лицо перекосило словно от боли.
– Вы ничего не знаете, – упавшим голосом сказала она и горько усмехнулась. – Ну конечно, откуда вам знать? Месяц назад на пляже трое пьяных подонков затащили её в машину и…
Внезапный порыв ветра унёс окончание фразы, но я, разумеется, всё понял.
Поезд тронулся. Я стоял в тамбуре и сквозь забрызганное дождём окно смотрел, как от меня удаляется женщина в домашнем халате. Под стук колёс она становилась всё меньше и меньше, потом превратилась в точку и вовсе исчезла. А перед моим мысленным взором всё ещё стояли огромные материнские глаза, полные недоумения и невыразимой скорби. «Больна? Это Оленька больна?».
Всю дорогу я простоял в тамбуре, задумчиво разглядывая подарок незнакомой девочки.
Наверное, я оказался на пляже не случайно.