- Ну хоть ты-то вернись! Хоть ты меня не бросай! А если узнаешь что об отце – так напиши мне сразу же, - причитала мать.
Иван поёжился. Что он мог здесь – на линии фронта узнать об отце? Было холодно, не спалось, в голове роились, обгоняя друг на друга и смешиваясь в пёструю ленту различные воспоминания.
Вспоминал он, как мать провожала его на фронт, и сразу же всплыло, как буквально за три месяца до этого они с матерью вместе провожали на фронт отца. Ивану было семнадцать, и ему было ужасно неловко стоять среди плачущих женщин, стариков и старух различного вида, да среди ничего не понимающих малолетних детей, он по праву считал себя взрослым и тоже рвался бить врага. На призывном ему ответили коротко: через полгода. Дни тянулись невыносимо медленно, а отец в его памяти так и стоял возле вагона – прямой, непривычно молчаливый, собранный и строгий. Сквозь окружающие всхлипывания, плач и горестные восклицания между матерью и отцом тянулись целые минуты отвратительного холодного молчания, и Иван никак не мог эти минуты ничем заполнить.
- Ты пиши почаще, - сухим, невыразительным голосом произнесла мама.
Отец взглянул на неё как-то странно и ответил:
- Уже всё написал. Ты потом прочитай. В комоде, под бельём письмо лежит…
И снова молчание.
Отец был честным и прямолинейным человеком, говорил то, что думал и постоянно страдал из-за этого. Выгнали из института за неправильные мысли – всё, чему его там учили он «и так знал» и вечно спорил с преподавателями, пошёл работать на завод простым слесарем, сделали бригадиром, и там снова какой-то конфликт… В партию не принимали. Отец был очень начитанным человеком, казалось – о чём его ни спроси – на всё у него был ответ. Постоянно читал, постоянно что-то объяснял маме, которая слушала его равнодушно-снисходительно, а потом говорила что-нибудь вроде «лучше б ты молчал, а то с твоей честностью живём в нищете, сын в рванине ходит, ты же хоть и умный – а никому не нужен…».
Жили они, конечно, бедно, да кто ж богато жил? Ванька с малолетства в отце души не чаял, всё время они что-то мастерили – то воздушного змея, то модель паровоза, а как-то раз отец склеил из картона какой-то диковинный самолёт с острыми, словно птичьи, крыльями и без пропеллера, а в ответ на упрёки сына о том, что мол «не бывает таких самолётов» отец ответил, что и двадцать лет не пройдёт, как самолёты будут исключительно такие. Они часто ездили на дачу к бабушке в Снегири, и там с удовольствием ходили на рыбалку. Путь к реке пролегал через бескрайний луг, сквозь высокую, пронзительно зелёную траву вилась жёлтая песчаная дорожка, и они с отцом шли с удочками по этой дорожке, и отец, щурясь от яркого солнца, говорил:
- Ничего нет лучше в жизни, чем идти вот так через поле по тропинке неведомо куда и ни о чём не думать!
- Как же не думать, пап? – спрашивал Иван, - я вот о рыбе думаю.
- А вот рыба не думает о тебе совершенно! – отвечал отец, заходясь таким редким для него счастливым смехом и обнимая Ивана за плечи…
Чем старше становился Иван, тем ближе к нему становился отец, и всё больше и больше отдалялся отец от матери. Со слов бабушки, когда-то это была красивая, всем на зависть пара, а когда Мухин закончил школу, это были два хмурых, вечно уставших человека, которые почти не разговаривали друг с другом, и между ними стоял вчерашний мальчик, юноша и будущий мужчина, и он уже всё понимал, и знал, что не получится просто взять мать и отца за руки и сказать: а ну-ка не ссорьтесь!
Иван был убеждён в том, что мама изменяла папе, и даже догадывался – с кем, а папа прекрасно знал об этом, но он любил её, он никого во всём мире не любил – только маму и его – своего единственного сына, и любовь была для него важнее любого знания.
В октябре 41-го Иван пришёл домой и с порога сообщил:
- Мам, я на фронт. Отбываю завтра.
Мать на то и мать: она всё знала и ждала этого, поэтому просто молча кивнула, пошла в комнату, открыла комод и покопавшись в белье, достала лист бумаги. Протянула Ивану и сказала:
- На, прочти. Это письмо твоего отца.
«Твоего отца» прозвучало так, словно они были чужие люди, но Иван не обратил на это внимания, взял письмо и стал читать.
«Таня, дорогая моя, любимая и единственная моя женщина!
Я всё знаю и всё понимаю. Ни тебе, ни сыну я не смог дать того, чего вы несомненно заслуживали. Недотёпа и неудачник, переполненный гордыней, глупый и недалёкий человек – я не был тебя достоин.
Всё, что я могу сделать сейчас – это пойти на фронт и воевать, не за родину эту, не за Сталина, а за тебя и за Ваньку, за комнатку нашу и за бабушку в Снегирях – за единственное, что я люблю в этой жизни.
С этой войны я не вернусь живым. Это мне прекрасно известно, но так и должно быть. Скорее всего моя смерть будет единственным разумным поступком в жизни. Я погибну, чтобы Вы жили, а ты наверняка найдёшь более достойного человека, и Ванька тебя поймёт. В кармане у самого сердца – твоя карточка и снимок сына. Он уже взрослый, но ты уж всё равно береги его и себя. Прости за всё.
Люблю до самой смерти.
Москва, 7 июля 1941 года».
Седьмое июля… Когда отец писал эти строки, он и представить себе не мог, что, проводив его на фронт, мама – всегда такая подвижная, энергичная, громкая и бодрая – сразу осунулась, побледнела, постарела и захандрила, словно отец – нудный неулыбчивый невзрачный тип и неудачник – всю предыдущую жизнь подпитывал её какой-то своей неведомой энергией.
До самого октября от отца не было ни весточки, что не удивительно: мясорубка под Москвой поглощала людей, словно гигантская чёрная дыра. Учёт погибших и раненых вёлся из рук вон плохо. А в середине октября пришло стандартное «пропал без вести под Вязьмой» …
Отец всю жизнь испытывал чувство «большой ошибки». Он так и говорил: «Мы, Иван, живём в эпоху больших ошибок! Пойми, сын, мы никогда не узнаем, в чём заключались эти ошибки, нас уже не будет на свете – ни меня, ни тебя, и может только наши внуки и правнуки поймут, что мы жили неправильно и что-то делали не так, как надо и в чём-то ошибались! Но ведь кто-то должен жить неправильно и совершать ошибки, чтобы потомки поняли это и исправили их. Как понять, что заблудился, если стоишь на месте? В каком-то смысле мы – жертвы. Мы просто не знаем об этом. Живём как умеем, как можем. На просторах истории простые люди – всегда жертвы. Я всю жизнь живу с чувством какой-то ошибки, пытаюсь найти эту свою ошибку и исправить, но ведь это очень трудно – найти, не говоря уже о том, чтобы исправить».
«Вот как получается: если бы не война, мать с отцом развелись бы. А благодаря войне остались вместе навечно - подумал Иван, - эх, папа, папа – может так ты и исправил свою ошибку? Да какая тут ошибка? Ты пропал без вести, мать – вдова, и я посреди бойни, и ничего мне не гарантировано… Сплошные ошибки – из них вся жизнь состоит».
Небо стало бледно-розовым, занимался рассвет. Мухин понял, что больше не сможет заснуть, сел на траву и стал смотреть вдаль. Вокруг посапывали, похрапывали, постанывали однополчане – чьи-то сыновья, мужья, отцы и братья. Мир был тихим, сырым от утренней росы и очень-очень красивым в своём минутном безмолвии.
Иван смотрел вдаль, на покрытый полупрозрачным туманом луг, и виделось ему, что луг это залит пронзительным июльским солнцем и звеняще-зелёной травой, а сквозь траву вьётся жёлтая песчаная дорожка, по которой идут двое – отец и сын, у них в руках удочки, и отец, щурясь от яркого солнца, говорит:
- Ничего нет лучше в жизни, чем идти вот так через поле по тропинке, и чтобы никакой войны!
- Как же без войны, пап? – спрашивает сын, - я героем хочу быть!
- А хочешь быть героем - поймай рыбу! – отвечает отец, заливается таким редким для него счастливым смехом и обнимает сына за плечи, и вскоре оба скрываются за высокой травой, и становится тихо-тихо…