Выходил я, должно быть, один, потому что, выпрыгнув на перрон и оглянувшись, я не увидел никого, кроме мирно дремавшего на скамейке старичка, да двух рабочих.
Кассы, которые были скорее кособоким кирпичным домиком с маленькими окошками, мирно доживали свой век между только двумя фонарными столбами посреди забетонированной площадки, называемой здесь перроном.
Василий Степанович сказал, что меня встретит его знакомый, у которого я буду жить, который «души не чает в гостях». Когда поезд тронулся, двое рабочих, о чем-то смеявшихся до того с машинистом, вошли в домик, и на перроне остался только я и дремлющий старичок. «Пойти спросить», - подумал я, осторожно подошел к нему, поставил свой чемодан и легонько потряс его за плечо:
- Дедушка! – осторожно сказал я.
- А? Что? Кто? – дедушка встрепенулся и испуганно, словно его поймали на темном деле, зашарил по бокам, надел свою кепку и сонными глазами посмотрел на меня.
- Вы Борис Иванович? Вы должны меня встретить?
- Кто? Я? Что? – невнятно пробормотал он, широко зевнул, протер глаза, и только тогда сонная пелена наконец спала с него. – А-а! Это ты от Васятки?
- От Василия Степановича? Да. Я.
Старичок поднялся и протянул мне руку. На его гладко выбритом смуглом лице растянулась приветливая улыбка:
- Борис Иванович.
- Да, я знаю.
- А тебя?..
Я представился. Мы пожали друг другу руки, я взял чемодан, и мы пошли вдоль перрона, в ту сторону, куда уехал поезд.
Борис Иванович, вопреки моим представлениям, оказался невысоким, но крепким телом старичком с блестящей на солнце и постоянно закрытой кепкой лысиной, обрамленной негустыми седенькими тонкими волосиками по бокам и на затылке.
Только сейчас я понял, что имел в виду Василий Степанович, когда просил быть терпеливее к старику: он говорил без умолку. Не успели мы еще спуститься с перрона на тонкую песчаную тропку, уходившую в поле, а я уже знал, что его род идет из низовьев Волги, знал, кем были его бабушка и дедушка, и что «хозяйство нынче стало ну очень трудно держать». Поле, по которому мы шли, простиралось от самого горизонта с обеих сторон железной дороги. Сочная мягкая трава чуть выше щиколотки блестела яркой зеленью на солнце и волнами качалась от ветра, так что казалось, что это не поле и трава вовсе, а огромный зеленый океан.
Позади остался кособокий домик, спереди и справа, километрах в пяти, чернели еще домики (туда мы и шли), немного левее их высился лес, но нигде не было гор.