Хочу рассказать историю о том, как придя в соцсети, я первый и последний раз заплатила за продвижение публикации.
Не своей.
Я впервые, к своему стыду, прочитала "Письмо матери". И у меня закипела душа. Я решила, что все немедленно, кто еще не прочел его, должны это сделать!
Последнее письмо еврейской матери из гетто своему сыну.
В нем было столько спокойной горькой правды о людях, которые повели себя совершенно неожиданно в новых жизненных обстоятельствах, что я была просто перевернута описанием простых бытовых деталей и сцен.
Конец-то был ясен сразу. Но то, что я прочла в самом начале, я не забуду никогда. Мне хотелось кричать, немедленно рассказать всему миру, что они должны знать и помнить - так было.
И это может повториться. "Слаб человек", - как любил говаривать один трусливый подлый человечек из моего невольного окружения.
В 1941 году в город вошли немцы.
Всю ночь соседи ходили друг к другу, спокойней всех были малые дети да я. Решила — что будет со всеми, то будет и со мной.
Вначале я ужаснулась, поняла, что никогда тебя не увижу, и мне страстно захотелось ещё раз посмотреть на тебя, поцеловать твой лоб, глаза. А я потом подумала — ведь счастье, что ты в безопасности.
Под утро я заснула и, когда проснулась, почувствовала страшную тоску. Я была в своей комнате, в своей постели, но ощутила себя на чужбине, затерянная, одна.
Этим же утром мне напомнили забытое за годы советской власти, что я еврейка. Немцы ехали на грузовике и кричали: «Juden kaputt!»
А затем мне напомнили об этом некоторые мои соседи.
Жена дворника стояла под моим окном и говорила соседке:
- Слава Богу, жидам конец.
Откуда это? Сын её женат на еврейке, и старуха ездила к сыну в гости, рассказывала мне о внуках.
Соседка моя, вдова, у неё девочка 6 лет, Алёнушка, синие, чудные глаза, я тебе писала о ней когда-то, зашла ко мне и сказала:
- Анна Семеновна, попрошу вас к вечеру убрать вещи, я переберусь в вашу комнату.
- Хорошо, я тогда перееду в вашу.
- Нет, вы переберетесь в каморку за кухней.
Я отказалась, там ни окна, ни печки.
Я пошла в поликлинику, а когда вернулась, оказалось: дверь в мою комнату взломали, мои вещи свалили в каморке. Соседка мне сказала:
- Я оставила у себя диван, он всё равно не влезет в вашу новую комнатку.
Удивительно, она кончила техникум, и покойный муж её был славный и тихий человек, бухгалтер в Укопспилке.
- Вы вне закона, — сказала она таким тоном, словно ей это очень выгодно. А её дочь Аленушка сидела у меня весь вечер, и я ей рассказывала сказки. Это было моё новоселье, и она не хотела идти спать, мать её унесла на руках.
А затем, Витенька, поликлинику нашу вновь открыли, а меня и ещё одного врача-еврея уволили. Я попросила деньги за проработанный месяц, но новый заведующий мне сказал:
- Пусть вам Сталин платит за то, что вы заработали при советской власти, напишите ему в Москву.
Санитарка Маруся обняла меня и тихонько запричитала:
- Господи, Боже мой, что с вами будет, что с вами всеми будет.
И доктор Ткачев пожал мне руку. Я не знаю, что тяжелей: злорадство или жалостливые взгляды, которыми глядят на подыхающую, шелудивую кошку. Не думала я, что придётся мне всё это пережить.
Многие люди поразили меня. И не только тёмные, озлобленные, безграмотные. Вот старик-педагог, пенсионер, ему 75 лет, он всегда спрашивал о тебе, просил передать привет, говорил о тебе: «Он наша гордость». А в эти дни проклятые, встретив меня, не поздоровался, отвернулся. А потом мне рассказывали, — он на собрании в комендатуре говорил: «Воздух очистился, не пахнет чесноком». Зачем ему это — ведь эти слова его пачкают. И на том же собрании, сколько клеветы на евреев было…
Но, Витенька, конечно, не все пошли на это собрание. Многие отказались.
Сын в безопасности - это за линией фронта. Воюет.
Немцы сразу приказали ей уйти в гетто. По национальному признаку.
И вот простые подробности прощания с соседями, рядом с которыми ты прожил жизнь.
Тут, кажется, ничего еще страшного нет.
И ничего страшнее нет. Теперь я понимаю.
Я спать не могла. Я - девочка, родившаяся и воспитанная в СССР, не могла поверить глазам. Не могла представить, что такое было.
А ведь было. Только сейчас хорошо понимаю, как простодушна и наивна я была.
Простилась с домом, с садиком, посидела несколько минут под деревом, простилась с соседями.
Странно устроены некоторые люди. Две соседки при мне стали спорить о том, кто возьмёт себе стулья, кто письменный столик, а стала с ними прощаться, обе заплакали.
Попросила соседей Басанько, если после войны ты приедешь узнать обо мне, пусть расскажут поподробней — и мне обещали.
Тронула меня собачонка, дворняжка Тобик, — последний вечер как-то особенно ласкалась ко мне. Если приедешь, ты её покорми за хорошее отношение к старой жидовке.
Тогда в комментариях начался ожесточенный спор - настоящее ли письмо своей матери включил в роман "Жизнь и судьба" Василий Гроссман. Киев это был или Бердичев. Но никто не мог отрицать того, что погибла она от рук фашистов в сентябре 1941 году в ходе "окончательного решения еврейского вопроса".
И до конца дней своих сын продолжал писать своей матери...
Найдите и прочтите его целиком. Оно и про сегодняшний день.
