30 июня.
Совершенно неожиданно в моей жизни изменилось многое. Я уже не студентка ЛГУ, а учащаяся спецкурсов. Все совершенно секретно, и дома я не должна никому ничего рассказывать. Я молчу, хотя весь литфак отлично осведомлен о нашей деятельности.
С самого утра и до 2-х часов мы учим, как оглашенные: «Infanterie, Kavalerie», переводим на слух с немецких пластинок, разговариваем по-немецки. Одним словом, из нас готовят переводчиков. С исторического факультета я одна, остальные с романо-германского отделения литфака.
Идку потеряла из вида. Вообще, возмутительно, Аська Казанская на окопах, Циля Шахович – на окопах, ну решительно все уехали, даже такое слабое создание как Валентина Баранова. А я… сижу и зубрю.
1 июля.
Днем тревоги, ухают зенитки. Папа почти не бывает дома. Он у себя на заводе какое-то начальство по противовоздушной обороне. А мама… ой-ей-ей: даже подумать страшно – начальник пожарной охраны нашего лестничного пролета. Во время тревог она уходит на чердак (ночью неизменно с папой).
Мама кричит и топает ногами, чтобы я уходила в бомбоубежище, но я переворачиваюсь на другой бок, или, если она стаскивает с меня одеяло, сплю под одним пододеяльником. Я нарочно отстегнула пододеяльник от одеяла. А потом – все равно жарко.
Приходила Идка. Прощаться. Сия элегантная особа тоже едет на окопы… а я… я усиленно занимаюсь гимнастикой (пригодится) и учу свои немецкие военные термины.
Идка подарила мне на память планшетку. Она была очень грустная. Я смотрела, смотрела – и у меня в носу защекотало.
Скоро уезжает Алька. Их завод эвакуируют в какой-то Новосибирск. Что это такое – Новосибирск? Очевидно, глушь. Я ведь по географии всегда 5 имела, но такого города не помню.