- Волк, все ра-авно, что человек, ищет лучшей до-оли через чужую кро-овь, да идолу, лесному Царьку, мо-олится, - смущенный, что сидит за одним столом с самим воеводой, Пахомка заикался, беспрестанно от волнения теребя мочку уха. - Только алчность их превы-ыше человеческой жа-адности, да ярость ихняя слепа, оттого и вера их сла-абже нашей.
- Ты, отроча, прежде чем рот открыть, крепко подумай, - негодуя, воевода хлопнул по столу ладонью. – Битый час травишь нам побасенки! Ты не о вере волчьей толкуй, говори как можно побыстрее извести проклятое племя!
- То не са-ам умыслил, то меня ба-атюшка учил, - Пахомий потупил глаза полные слез. - Сперва велите ска-азывать без утайки, а потом бра-аните…
- Никто тебя не бранит, - ободрил паренька Данила. - Непривычно говоришь, путано, как не усомниться?
- Вера-то гла-авней всего будет… Убьешь волка без веры, та-ак его дух в чело-овека войдет, изведешь стаю - столько ж людей станут во-олками.
- Не верю! Чертовщина, да и только! - воевода выругался, но, вспомнив о начавшемся посте, смирил гнев и троекратно перекрестился. - Видишь, дурья башка, во искушение вводишь!
Он встал из-за стола, походил по комнате и быстрым, не терпящим возражением голосом сказал:
- Теперь подробно рассказывай, как надобно привадить волков, как обложить кумачовыми лентами, как расположить загонщиков и стрелков. Когда всех волков перебьем, знатное богомолье устроим, глядишь, святыми молитвами и прогоним волчий дух!
Воевода подошел к образам и, крестясь, стал читать трисвятое: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…»
Закончив молитву, вновь сел к столу и, смягчившись сердцем, сказал:
- Да будет, отроча, по-твоему! Не спроста учил Господь, что утаит от мудрых да разумных, то откроет младенцам. С чего начнем?
Услышав одобрение, Пахомка воспрял духом и стал говорить, уже не заикаясь:
- Надобно по волчьему следу походить. И там, где следы сходятся, поставить ихнее капище…
- Услышал бы отец Варлаам, о чем мы сейчас говорим, - вздохнул воевода, но тут же махнул рукой. - Валяй, сказывай, какое капище надо ставить?
- Волчье… - глаза Пахома азартно заблестели. – Для того на распутье надо вкопать бревно - волчьего истукана, чтобы оно на сажень или аршина на три из земли торчало. Затем, привязать к нему убитого лося, да так, чтобы головой на вершину насел, а задними копытами ткнулся в снег.
- Может, корову привяжем, или свинью? – воевода вопросительно посмотрел на Пахомку. – Я слышал, что волков еще и на козу ловят…
- Нет, нельзя! – запальчиво отрезал Пахомий. – Слона сохатая не еда, и не приманка, это ихний Царь! Они не жрать на капище придут, а соберутся учинить волчью службу. И покудова голова лосяти будет на истукане, вовек с того места не уйдет стая, хоть живыми их режь, хоть огнем жги!
- Вот это мне по нутру! Кот видит молоко, да у него рыло коротко. А ты, Данила, что думаешь?
- Если в стае будет хотя бы пять волков, вроде того, с каким столкнулся по дороге в Орел, то нас ожидает резня… Много народа с собой не возьмешь, в лесу только друг дружке мешать станут, с испугу сами себя перестрелять могут. Да и на рану эти звери очень крепки – хуже медведя будут. Еще помнить надо, что в бою волк дерется до победы или до смерти. Пока не известно, кто из нас возьмет верх…
***
Охотники собрались до рассвета. Выстроив стрелков во дворе, воевода лично проводил осмотр каждого: остро ли наточен нож, ладно ли подогнано снаряжение, достаточно ли у каждого припасено пороха и пуль.
- А ну, попрыгай: слышь, брякает! Затяни ремень, чтоб стало тише могилы!
Осмотрев стрелков, воевода довольно хлопнул в ладоши:
- Сейчас поедем на санях, затем за версту до капища встанем на лыжи и обложим стаю. Пахомка разведал, все уж нас заждались, замолившись своему истукану. Как выйдем на огневой рубеж, то стрелять будем парою по очереди: один палит, другой прицел держит. Все ясно. И смотрите, чтобы не вышло, как у девушки Гагулы.
- А что у ей вышло?
- Не знаешь? - воевода подошел к казаку и заглянул в его мутные глаза. - Девушка Гагула села прясть, да и заснула!
Среди стрелков послышался легкий смех.
- Вот беда, - вздохнул казак. - И не подсобишь ничем ее горю…
Воевода отошел от казака и махнул рукой ожидавшим возницам:
- Ну, братцы, с Богом!
Стрелки быстро расселись по саням, укутавшись в разложенные на них тулупы. Тяжелые городские врата пронзительно заскрипели и, осыпая проезжавших мелкой серебряной пылью, отворили взгляду раскинувшийся снежный саван, казавшийся в еще не ушедшей ночи бесконечным…
***
- Спешимся вон за той пролысиной, - воевода кивнул застрельщику Илейке, указывая взглядом на редко поросший чахлыми деревцами крутой перекат. - Зарядим ружья, встанем на лыжи и пойдем супротив ветра серячков пулями крестить.
Илейка в ответ что-то пошамкал губами, вот только что, воевода не расслышал.
Сани гуськом съехали с переката, неуклюже сгрудившись в большой снежной выбоине.
- И откудова ей здесь объявиться… – воевода сполз с саней, потирая ушибленный лоб. - Камень на камне, ухаб на ухабе!
«Волки! Братцы, волки!» - кто-то закричал во весь голос, потом завопил от резкой, пронзительной, мертвящей боли.
- Пали, ядрена палка! Дай залпу! – Но выстрелов не было, потому что стрелки не успели зарядить своего оружия.
Словно в полусне воевода наблюдал, как в предрассветном сумраке носятся серые тени, как неуклюже машут топорами растерявшиеся стрелки и дико хрипят сгрудившиеся кони.
Наконец вспыхнули факелы, громыхнули пищали… Возле саней лежал растерзанный Игнашка Пыхов и мертвый, с распоротым брюхом, волк.
- Что же творится? – воевода метнулся к Пахомке, хватая паренька за грудки. - Они же на нас засаду затеяли!
- Оставь мальчишку! – Данила подошел к воеводе и, схватив за руку, потащил к обочине. - Смотри.
В снегу валялись обломки деревянной лопаты, какой дворники расчищают снег.
- Измена! – вспыхнул воевода. – Да я…
Подбежавший стрелок, спутавшись в темноте, толкнул Данилу в плечо:
- Глянь… Вороненку пах порвали…
Смертельно раненный конь еле держался на ногах и, уткнувшись мордой в расстегнутый полушубок Илейки, жалобно всхлипывал. Обняв Вороненка за шею, застрельщик гладил его дрожащими пальцами.
- Эй, Пахомка, подь сюда! – казак подозвал дрожащего мальчика и сунул ему в руки горящий факел. – Твори волчий заговор! Да так, чтобы от капища ни единая душа уйти не смогла!
Мальчик взял факел и, рисуя в темном воздухе пламенные знаки, стал нараспев твердить: «Земной пророк, лесной Царек, идол волков, обви и покажи рабу Божию Пахомию своих волков. Замкну и заключу лютаго зверя, окружу же остров три раза и вдоль, и поперек, не уйдет наш волк. Утверди и укрепи, земной пророк, лесной Царек, идол волков, замки и заключи ключи. От девяти волков завязаны девять ногтев в девяносто девять узлов».
- Будя, - казак выхватил у паренька факел и сунул его в сугроб. Пламя зашипело, брызнуло в стороны застывшими каплями смолы, затихая в обугленной снежной черни. – Тепереча во мраке как волки пойдем.
Воевода переглянулся с Данилой, но не сказал ничего…
Они отпустили назад возничих, зарядили пищали и двинулись в дурманящую неизвестность сумеречного леса. Шли молча, раздосадованные, злые, униженные хитрым и умным врагом. «Человека и коня положили взамен – одного волка… Неравный счет! – воевода закусил ус и почувствовал на губах терпкий, солоноватый вкус. - Никак снегом кровавым умылся? Что же это за земля, Господи?!» В ответ послышался одинокий протяжный вой, после которого наступила внезапная тишина… И лишь в бледнеющем холодном небе, раскачивая высеребренными ветвями, неприветливо гудел лес.
Выйдя на огневой рубеж, стрелки разделились парами и, разойдясь друг от друга шагов на двадцать, принялись окружать волчье капище, выстраиваясь в круто выгнутую цепь.
На перекрестье звериных троп, возле врытого в землю высокого ошкуренного бревна-истукана, верх которого венчала лосиная голова со свисающими лоскутами шкуры, задрав морды вверх, сидело четверо волков-переярков.
- Не спешите палить, неладно здесь… - прошептал казак.
Среди лесной темени вспыхнуло красное пятно, то, подпалив на бересте порох, подал условленный сигнал воевода. Раздались выстрелы, одни громкие, подобно грозовым раскатам, другие глуше, словно треснувший под ногами лед. От тяжелых свинцовых пуль волки обрушивались в снег, скуля, обречено ползли к своему идолу…
- Ребятушки! Не зевай, бегом к идолищу глушить обухами недострелов!
- Постой! Глянь за деревья!
За старыми могучими деревами, поднявшись на задние лапы, в ожидании притаилась волчья стая.
Добежав до идола, стрелки уже сваливали зверей друг на друга.
- Заряжай, заряжай по новой! – со всей мочи закричал казак, но было поздно: спины стоящих стрелков накрывала серая волна.
Казак выстрелил, сбивая пулею волка с воеводских плеч и, выхватывая на бегу саблю, бросился в схватку.
Волки дрались умело, с отчаянной предсмертной яростью. Действуя сообща, они разом набрасывались на жертву, молниеносно нанося глубокие раны, затем оставляли, чтобы напасть на другого. Не успевшие опомниться, стрелки сбивались в кучу, грудились, неуклюже отбиваясь топорами, то и дело попадая друг по другу.
«Спинами! Жмись, спинами!» - кричал воевода, беспорядочно молотя прикладом в снег.
Разгадав маневр противника, волки стали отсекать стрелков друг от друга, оттесняя их от капища в лесную чащу.
- Не сдавай! К идолу!
Короткий удар в темноту, рассчитанный на никогда не подводившем чутье. Затем, удар левой рукой с острой и узкой, как шип, дагой. Толчок – и в темноте медленно гаснут два желтых, пропитанных ненавистью огонька.
В жуткой предрассветной смури, разгоняемой огнями редких факелов, Данила искал Пахомку. Сожалел, кляня себя за то, что не отправил мальчика вместе с возничими, что, увлекшись охотой, позволил потеряться, встать с кем-то в пару…
Над заснеженным черным лесом медленно вставало холодное солнце. Слабые лучи, с трудом просачиваясь сквозь пелену заиндевелых еловых лап, ложились на снег неверною розовой пеной.
Небольшая полянка была завалена телами: человеческими и волчьими. Возле высокого бревна с торчащей на вершине лосиной головой жалась горстка людей.
- Кончено! – воевода тяжело осел в снег. Оглядев собравшихся, перекрестился. - Десятерых наших положили… Давай, ребятушки, посчитай, сколь их самих было…
Данила отыскал Пахомку на убитых первым залпом переярках. У мальчика был перекушен затылок - смерть была почти мгновенной, поэтому он вряд ли успел понять, что с ним произошло: сердце переполнял восторг победы, гордость перед отцовой памятью. Наверняка думал о матери, о том, что после дела жить станут в достатке, что их горюшко осталось позади. Тут и настигла его смерть, словно ком снега, свалившийся за шиворот с еловых веток…
Мужики скидали волков к идолу, а своих – поодаль, под наспех срубленным шалашом.
- Двадцать четыре! - воевода радостно хлопнул казака по плечу. – Никогда такой стаящи не видывал! Кажись, посекли всех подчистую!
Капище заложили сучьями и хвоей почти до самого верха, так, что над образовавшейся горой торчала одна лосиная голова, словно парящая в утренней просини.
- Пора, ребятушки, запалим! - возбужденно сказал воевода. - Молитву вначале, молитву сотворим!
Затем взял поданный ему факел и, троекратно обмахнув капище, наконец, запалил.
Огонь осторожно лизнул сложенные ветки, пробежал по хвое, радостно понесся по бересте и разом объял все капище…
(по мотивам исторического романа Михаила Строганова «Камни Господни» 2006 год)