Незваные гости оказались мужиками неопределённого возраста – где-то от тридцати до пятидесяти. До глаз заросшие проволочными бородами, в бесформенных шапках, рубахах, подпоясанных один плетёным пояском, другой и вовсе куском верёвки, портах и лаптях с онучами. Крестьяне? Скорее всего, только уж очень… несовременные, что ли? Но и на средневековых, особенно европейских, пейзан не похожи, обыкновенные крепостные мужики, века восемнадцатого-девятнадцатого. А может, и того раньше - в России в плане деревенского быта мало что менялось со времён царя Гороха.
Позади этой парочки держится пацанёнок лет двенадцати. Босой, нос в веснушках, в глазёнках – неистребимое любопытство пополам со страхом. Стоят, не решаясь пересечь ясно видимую границу «аномалии» - там, где пыльная, но всё же зелёная трава сменяется раскисшей бурой глиной с почти уже оплывшими сугробами.
Я шагнул с крыльца навстречу «крестьянам». Рафик и Гжегош шли за мной. Они увидели, конечно, «наган» и теперь косились на меня с подозрением. Но вопросов не задавали – не время сейчас, не при посторонних…
Визитёры при виде нашей боевой тройки попятились. Тот, что постарше, мелко закрестился, и я с опозданием сообразил, что следовало, пожалуй, выйти одному.
- Чего хотели, люди добрые? – крикнул я. – Да вы проходите, не стесняйтесь. У нас тут, правда, не прибрано, уж извините…
И запнулся, увидев, что слушатели приоткрыли рты и смотрят куда-то поверх моего плеча. Челюсти у обоих отвисли, в глазах плещется неприкрытый ужас. Тот, что стоял чуть впереди, постарше, снова торопливо закрестился.
Я бросил быстрый взгляд назад – и едва не расхохотался. Далия, ну конечно! Наша представительница солнечной Африки не сумела сдержать своё любопытство – и вышла на крыльцо. Вид у далии более, чем эффектный – ярко-красная «адидасовская» куртка, такие же спортивные штаны, что смотрится крайне эффектно в сочетании с тёмно-кофейной кожей; волосы, заплетённые мелкими косичками и, конечно, ослепительная, во все тридцать два зуба-жемчужинки, улыбка.
- Салют ле гастонз! – жизнерадостно заявила она и сделала гостям ручкой. При этом тонкие медные и латунные браслеты, во множестве украшавшие её запястье, мелодично звякнули. - Коман тале ву?[1]
«..ну, спасибо тебе, добрый алжирский фей…»
Не знаю, чего они испугались больше – Далии, нашего, явно непривычного для них облика, общей непонятности ситуации – а только все трое молча повернулись и кинулись наутёк. И чего приходили, спрашивается? Ехали себе мимо, никто их не трогал…
Пацан и один из взрослых ломанулись через дорогу, в ельник; третий, тот, что крестился, запрыгнул на телегу, хрипло заорал и огрел лошадь кнутом. Та прянула с места и пошла рваным галопом; возница сидел, свесив ноги, кричал что-то и крутил кнутовищем над головой. Но правильного отступления не получилось: перепуганная савраска прянула вбок, торчащая ось зацепила столб ограды – треск, испуганный вопль и телега с грохотом заваливается на бок. Оторвавшееся колесо ещё метров десять катилось по дороге, пока не упокоилось в траве, на обочине.
Неудавшийся гонщик кубарем слетел в пыль, вскочил и, сломя голову, метнулся прочь. Рафик подскочил ко мне – глаза бешеные, руки трясутся от азарта..
- Никита, ара, дай револьвер, а? Я его сейчас…
Ну, не ожидал я от него такой прыти! Хорошо, успел в последний момент подбить вверх руку с наганом, который Рафик как-то исхитрился выдернуть у меня из-за пояса. Грохот выстрела, пуля уходит в белёсое небо. Беглец наддал, разом удвоив скорость, и с треском вломился в кусты на другой стороне просёлка.
Я выкрутил револьвер из пальцев незадачливого стрелка. Рафик охнул от боли – и правильно, взял, понимаешь, манеру ствол без спроса мацать…
- Ты что, совсем дурак? Чем он тебе не угодил, горячий армянский парень?
Но он и сам уже понял, что сделал что-то не то.
- Не убивать собирался я его убивать, мамой клянусь! Только припугнуть хотел, «стой, мол, стрелять буду!» Извини, да?
«…оправдывается? Уже хорошо…»
- Ладно, проехали. Но впредь, чтоб без моей команды – ни ни! Самджа?
- Ладно. – ответил, помедлив, Рафик. - Ачха, то есть.
«Самджа» - значит «понял». На хинди, кажется. Мы с Рафиком подцепили эти словечки у студентов-индусов, еще на первом курсе. А что? Эффектно так звучит, загадочно, девчонки удивляются…
В общем, хороший он парень, Рафик Данелян, только резкий чересчур. За таким глаз да глаз нужен, расслабишься – вмиг дров наломает. Они там у себя, в Карабахе, все такие…
Подходим к телеге. Савраска уже успокоилась – опустила голову, щиплет проросшую на обочине травку. М-да, прямо скажем – не иноходец, кожа да кости – вон как рёбра торчат…
Наклоняюсь, поднимаю заднюю ногу. Кляча недовольно фыркает, но трапезы не прерывает. Как я и думал – подков на этом копыте отродясь не было.
Рафик с Гжегошем тем временем шмонают телегу. Ни дать, ни взять - лоток на Измайловском вернисаже. Пустые рогожные мешки со следами муки, деревянное ведро, обшитый кожей хомут (запасной, что ли, возят?), моток сыромятных ремней, потёртых, связанных узлами. Пеньковая верёвка, бережно смотанная. Есть топор на длинной ручке, грубой, деревенской ковки. Наточен, однако, на славу.
Отдельно лежит манерка – нечто вроде плоской жестяной, литра на два, фляги с жестяным же стаканом, надетым поверх деревянной пробки. Такие носили на ремне через плечо, или притягивали ремешками к солдатским ранцам - вон, даже ушки специальные припаяны по бокам - и держали в них воду, или, скажем, квас. А то и чего покрепче.
Выдёргиваю пробку зубами. В нос шибает густое сивушное амбре. Кто бы сомневался…
- Ну как, ребятки, нашли что-нибудь интересное?
Это тётя Даша. За ней, в некотором отдалении спешат остальные студенты – ну конечно, всем интересно, что тут за аномалия….
В руках у тётки старенькая охотничья тулка-курковка. В «особых фондах» я её не заметил – тоже, наверное, от мужа осталась. А карабинчик-то решила пока не светить. Что ж, разумно…
- Никита, глянь, что это?
Мати протягивает мне шапку, в спешке оброненную одним из беглецов. Колпак из бурого корявого сукна, типичный крестьянский головной убор. А это что?
- Внутри лежало. – пояснила девушка. – Бумажки какие-то, я не стала смотреть. Может, его документы?
Разворачиваю. Мутно-жёлтая довольно плотная бумага – не то, чтобы новая, но и далеко не ветхая. Типографский текст с «ятями» и «ерами», бледные лиловые печати, размашистые хвостатые подписи. Правда, что ли, аусвайс?
Гляжу на солнце – ага, и водяные знаки имеются, правда, едва различимые. Ах, вот оно что…
«Объявителю сей государственной ассигнаціи платить ассигнаціонный банкъ пять рублей ходячею монетою».
- Это ассигнации. Старинные бумажные деньги. Номинал пять рублей, номера и… - я помедлил. - И вот здесь, ниже – год выпуска. Тысяча восемьсот восьмой.
Прочитанное произвело впечатление. Ребята потрясённо молчат, после чего Гена Прокшин неуверенно спрашивает:
- Это что же, начало прошлого века? Девятнадцатого.
- Ага. – киваю. – Раритет, мечта нумизмата.
- Интересные тут нумизматы ездят…. – Гжегош издаёт лёгкий смешок. - Страшно подумать, какие могут быть филателисты…
Ребята шутку не поддержали. Я их понимаю: обстановка не слишком-то располагает к веселью, скорее уж – к невесёлым мыслям касательно собственного будущего. Начали догадываться? Мне-то давно всё понятно… ну, не давно, а с того момента, как увидел ассигнацию.
- Ладно, пошли в дом, - говорю. - Там рассмотрим внимательнее.
Как ни странно, никто мне не возразил. Студенты по одному потянулись к клубу, прыгая через грязные лужи, в которые стремительно превращался наш новогодний снежный покров. Тётя Даша, чуть помедлив, пошла следом – двустволку она несла на плече. Я помог Рафику выпрячь савраску из обломков телеги (не бросать же скотинку посреди дороги?) прихватил топор, манерку и поплёлся за остальными. Голова гудела, словно чугунный колокол.
«…значит, всё-таки 1812-й? Что ж, можно было догадаться…»
Гжегош помял ассигнацию в пальцах, посмотрел на просвет. Поднёс к самым глаза и сощурился, вглядываясь в что-то совсем уж мелкое.
- Знаете что? Эта ассигнация – не настоящая, поддельная. Такие печатали перед вторжением Наполеона в Россию.
Я поднял брови. Не то, чтобы меня это удивило – я, конечно, знал, что в обозе Бонапарта границы Российской Империи пересекли десятки тысяч фальшивок, сработанных в парижских типографиях. Но в руках их ни разу не держал – только видел в музеях. А уж чтобы вот так, с ходу определить…
- Откуда знаешь, а? – спросил Рафик. Вместо меня спросил. И хорошо.
- Брат увлекается нумизматикой. – ответил, ничуть не смутившись, поляк. - Ну и я немного разбираюсь. Даже монографию на эту тему прочитал - здесь, в Москве, в Ленинке. Смотрите…
Он положил ассигнацию на середину стола, так, чтобы было видно всем.
- У французских подделок бумага плотнее, чем у русских оригиналов. И защитные знаки у них сохранялись лучше, а на подлинниках – быстро истирались, и их было не разобрать. Но нам сравнить не с чем, а потому посмотрите вот сюда…
- Ассигнации заверялись тремя подписями – две, директора банка и кассира, на лицевой стороне, и ещё одна, советника правления банка – на оборотной. Писали от руки, чернилами, которые со временем выцветали и становились коричневатыми. А эти сделаны типографским способом. Если присмотреться – заметно.
Я склонился к бумажке. Действительно, подпись тёмно-синяя и читается вполне ясно.
- Ну, и самое явное: орфографические ошибки. Они встречаются не на всех поддельных ассигнациях, но нам повезло.
Он показал кончиком карандаша на верхнюю строчку. Ребята склонились, разглядывая текст.
- Точно! – обрадовался Гнедин. – Буква «л» вместо «д» в слове «государственной». Вот же жопорукие, а ещё европейцы…
- Французы частенько путали эти две буквы русского алфавита. – снисходительно пояснил Гжегош. – Вот и на другой – «холячею» вместо «ходячею». Как видите, признаки очевидны, не ошибёшься.
Что-то звякнуло. Мы обернулись. Мати подковырнула кончиком ножниц подкладку трофейной шапки - и извлекла оттуда небольшой свёрток.
- Тут монеты, тоже старинные!
Гжегош на правах уже признанного эксперта сгрёб находку.
- Медные – русские. Объявил он после небольшой паузы. - Пять полушек и два алтына, это трёхкопеечная монета. Серебряные – французские, достоинством в один франк.
- Настоящие? – заинтересованно спросил Гнедин.
Поляк покрутил монету в пальцах, потом поскрёб кончиком ножа.
- Вроде, серебро… да. Настоящие.
Пока они занимались нумизматическими изысканиями, я завладел бумажкой, в которую монетки были завёрнуты. И – не сдержавшись, присвистнул, стоило только разобрать бледный печатный текст.
Афишка - так в те далёкие времена называли объявления, распространяемые официальными властями. Их расклеивали на афишных тумбах, на заборах, стенах домов, раздавали на рынках. Грамотными, конечно, были далеко не все, но обычно находился кто-то, способный прочесть афишку собравшимся людям вслух. Что до крестьян – те, раздобыв «казённую гумагу» везли её в деревню, чтобы попросить разобрать мудрёные буковки дьячка местной церкви или барского управляющего – те, как правило, были обучены грамоте.
Конкретно эта афишка сообщала, что «обывателямъ и крестьянамъ Смоленской губерніи при приближеніи супостата уводить скотъ, прятать запасы хлѣба и фуража, а ежели нѣтъ такой возможности – предавать огню вмѣстѣ съ амбарами и овинами. А если кто станетъ съ непріятелемъ торговать и доставлять ему разныя припасы, то таковымъ…»
Что именно ожидало неосторожных, посмевших пойти поперёк грозного указа, так и осталось непрояснённым - нижний край с частью текста был косо оторван. Зато сохранилась половинка типографски отпечатанного двуглавый орёл и часть подписи: «Генералъ-губернат…»
- Значит, мы всё же оказались в 1812-м году… - медленно произнёс комсомольский вожак. – Вот же не повезло – у меня пятого января неплохое дельце намечалось…
Я едва не выматерился. Вот она, натура фарцовщика: вокруг такие чудеса творятся, а он о своих мелких гешефтах…
- Да. – отвечаю. – Он самый и есть, скорее всего, конец августа. Смоленск взят, Вязьма сдана без боя. Русская армия отступает к Можайску, и совсем скоро должна состояться Бородинская битва.
- Почему ты решил, что Смоленск и Вязьма уже под французами? - осведомилась тётя Даша. Когда мы вернулись в клуб, она на минутку отлучилась к своему ненаглядному Васеньке, и теперь сидела за столом вместе с нами.
Я пожал плечами.
- Простая логика. Крестьяне эти, похоже, возвращались с рынка - в нарушение приказов из этой вот самой афишки. Обычное время по тем временам, кстати – французы, конечно, могли ограбить деревню, но с теми, кто привозил провиант в занятый ими город, обращались вполне комильфо. И даже платили за продукты.
- Фальшивками! – хмыкнул Гнедин.
- Ими самыми. Но и звонкой монетой тоже, иначе, откуда у них французское серебро? Или натуральный обмен. Та же манерка с водкой – наверняка выменяли у солдат, чтобы назад возвращаться не насухую.
- А почему те быдлаки … крестьяне, то есть, были одеты, как оборванцы? – Гжегош показал на шапку. –У них тут дуже пеньонзов… куча денег, по тогдашним-то меркам, а сами в рванье!
Я вздрогнул. Остальные-то, может, и не в курсе, но мне-то отлично было известно, что слово «быдлак» - это вовсе не «крестьянин». «Ублюдок», «скотина» - вот, значит, и выглянул на свет вельможный пан Пшемандовский, чьи предки хлопов отродясь за людей не считали.
«…что-то опять меня не туда заносит…»
- Ну, это-то понятно. – сказала тётя Даша. Она завладела обрывком афишки и внимательно рассматривала текст. – Во-первых, в деревнях все примерно так и ходили. У нас в музее есть экспозиция, можете поинтересоваться… Была, конечно, одёжка и понаряднее, из хорошего сукна, даже камки, но её больше на престольные праздники надевали. А тут – с чего им, спрашивается, шиковать? Наоборот, победнее оделись, прежде чем ехать в захваченный оккупантами город. Рассуждение простое: караульные увидят справно одетых мужиков, обыщут старательнее, чем других, да и обдерут, как липку. А то и где-нибудь на просёлке мародёры позарятся. Если кафтаны и шапки хорошие, богатые – значит, и мошна не пуста, верно?
Я кивнул. Соображает тётка, ничего не скажешь. Одно слово – краевед…
- Уверен, они и лошадь поплоше нарочно выбрали. В Великой Армии большая убыль конского состава, и справную конячку наверняка бы отобрали. Под седло, крестьянская лошадь, конечно, не годится, а вот пушки таскать или телеги обозные – вполне…
Тётка встала.
- Надо бы в книгах посмотреть, уточнить даты. В Большой Советской Энциклопедии большая статья о нашествии Бонапарта на Россию, там и схемы движения войск есть. Хотя, кончено, на них наш совхоз - деревня Бобрищи, то есть, – наверняка не отмечен.
И тут меня торкнуло. БСЭ, значит?.. Как наяву возник перед глазами тюк с книгами, извлечённый из лесного озерка…
- Схемы, шмемы… - Рафик хлопнул ладонью по столу так, что сидящая рядом далия вздрогнула и покосилась на него с опаской. – Разведать надо, ара! Сейчас коня заседлаю, и двинем…
- Так седла же нет! – сказал Гжегош.
- Она нам что, на скачки, а? С седло – что седло? У нас многие без него ездят. Сложим в несколько раз одеяло, накинем сверху, подпругу соорудим из чего-нибудь…
- А ты умеешь… верхом?
- Обижаешь, ара! Горец я, или где?
«…так, пора вмешиваться в процесс стратегического планирования…»
- Никаких верховых прогулок. - говорю. – В кладовке три велосипеда, на них и поедем. По лесным тропкам и просёлкам – самое то. ТётьДаша, можно?..
- Конечно, Никита. – она улыбнулась. – Велосипеды хорошие, только цепи надо подтянуть и шины накачать. Насос у одного на раме, кажется…
- Ну, тогда… - я обвёл спутников взглядом. – Рафик, ты со мной. Третьим… ладно, решим, когда с великами разберёмся. Гена, пока меня нет – остаёшься за старшего. ТётьДаша, выдай ему карабин и пару обойм, хорошо? Генка - парень толковый, в армии служил, с оружием обращаться умеет.
Тётка кивнула. Гена, услыхав меня приободрился. Гжегош сердито сверкнул на меня глазами, но смолчал. Что, пан Пшемандовский, обидно, что вас обошли выбором? Ну так извините, нет к вам доверия… пока.
- Слушай, а чего это ты распоряжаешься? – влез «руководитель». Странно, до сих пор он предпочитал отмалчиваться… - Между прочим, это меня назначили старшим группы, официально!
В ответ я ухмыльнулся и как бы невзначай положил ладонь на рукоять нагана. Претендент на власть немедленно стушевался.
- Вообще-то, старшая тут я. – кротко заметила тётя Даша. – И по возрасту, и повидала побольше вас всех, вместе взятых. Да и клубом тоже я заведую, если кто забыл. Но насчёт Никиты – я «за», пусть командует. Девочки… - она повернулась к Далии и Мати – надо бы произвести ревизию наших продовольственных запасов. Поможете? А вы… - кивок Гжегошу и остальным парням, - чем собачиться тут, ступайте на задний двор. Там Василь Семёныч бочки с соляркой хочет с трактора скатить и припрятать от греха в подвал. Потому как, если Никита прав – больше топлива нам взять будет неоткуда.
«…нет, замечательная у меня всё-таки тётка!..»
[1] (фр.) - Привет, ребята! Как дела?