Люся с с любимым мужчиной Петей съехалась. Долго к шагу шли. Петя - ровесник. И хоть стукнуло ему сорок два, мучительно сомневался вещи свои перевозить.
- Ответственность, - говорил, - на меня очень большая ляжет ведь. Дети вон даже нарисоваться могут. Это все тебе не развеселые шуточки.
Но - съехались.
И зажили у Люси совместно. Притирались, конечно, долго. Петр к другому быту приученный. Мяса излишне ест и пение в ванной осуждает. Носки вот еще грязные сворачивать улитками любит. И за батареи этих моллюсков прятать.
Но Люся все равно счастливая: улыбается и радуется каждому белому дню. И в коллективе, конечно, много про Петю рассказывает - как он спит сурком и что кран наконец-то починил. И коллектив очень за Люсю радовался.
- Встретила ты свое счастье, Людмила Ивановна, пусть и на склоне лет, - коллектив говорил.
А Люся и не спорила: встретила!
Через месяц, правда, немного уставать от новшеств личной жизни стала. Петя ее с работы заявится и бегом диваны занимать. Кошку Марусю сгонит и лежит падишахом - кряхтит и новости смотрит одним глазом. Другим - дремлет. Иногда еще чаю просит поднести. Смотрит, смотрит эти новости про политическую жизнь и заснет. Храп на весь дом. Другая женщина, быть может, и радовалась бы такому прекрасному раскладу - любимый мужчина дома, спит в семейном кругу. Не носится, то есть, по юбкам и рюмочным. И даже с милой улыбкой на устах накроет своего кавалера клетчатым пледом. И Люся, конечно, радовалась сначала, и с пледом бегала. Полгода где-то на такой манер. А потом задумываться начала.
“А чего это, - Люся все чаще размышляла, - я тут на кухне верчусь белкой, отбивные и котлеты пожарские готовлю, а он дрыхнет себе младенцем? Разве этак в семьях принято? Я, пожалуй бы, тоже под новости захрапела с удовольствием. Но роскошь такая мне непозволительна - обеды и ужины сами себя не сделают. И рубахи вон ему еще сызнова гладить. И пыль под диваном. Несправедливостью тут какой-то пахнет. Я ведь тоже из себя рабочий человек и устаю на производстве”.
И на беседу Люся созрела. Хотя и страшилась ее до обморока. Но и от несправедливости тускнеть у нее глаза начали.
- Я, - Люся Петру аккуратно заявляет, - конечно, очень извиняюсь. Но вынуждена выказать протест. Жизнь моя женская с твоим, Петруша, появлением расцвела нежными и страстными красками. Не спорю. Буквально свечусь изнутри я. И из глаз моих перманентно сыплют искры блаженства. Но и нюансы какие-то полезли странные. С утра и до ночи на ногах я отныне получаюсь. На работе устаю будто вол калмыцкий, а дома мне кухня и пылесос полагаются ежедневно. И утюг еще - по выходным и праздничным дням. Улитки твои, опять же, по квартире собираю. А ты, Петруша, все новости слушаешь. Чаю еще заказываешь. Отдыхаешь душой и телом. Это не очень-то и справедливо, согласись. Рабство женское на кухне более ста лет уж кануло в лету. И я тебе предложение сделать хочу. Не пугайся! Не брачного, а иного характера... Ты, вон, или бытовую сторону жизни со мной поровну дели: посуду мой и с пылесосом возись. Или же я на полставки рабочей прямо завтра перехожу - с обеда уже дома околачиваюсь, котлеты тебе верчу. А ты полностью коммунальные расходы несешь и продукты в магазинах за сугубо свой счет приобретаешь. Все едино - мясо в одно лицо ешь, а я старая вегетарианка.
А Петя новости потише сделал. И на Люсю непонимающе глядит. А потом вдруг как захохочет.
- Ха-ха, - говорит, - это что же за выступление такое? Какой тут быт у тебя, Люсьен? Пыль по углам размажешь и куру отваришь. Это и не быт вовсе, а сущие мелочи. Другие женщины с таким играючи справляются. Многим даже очень нравится. И можешь вовсе хозяйством не страдать. Мне оно без надобности. С работы пришла и на диван брык. Мне лично пыль не мешает, а отобедать я успешно могу в заводской столовке. Ужинать и вовсе к маменьке могу ходить. Она, к счастью, недалече проживает и отлично шницели готовит. Не делай-ка проблемы из пустяка. Ложись вот рядышком - давай боевик глядеть и обществом друг друга наслаждаться.
А Люся, конечно, боевик глядеть пристроилась, но и всякие мысли думает. Вроде, и жить без Петруши уже невозможно - чувство к нему безумное, объятия и поцелуи. А с другой стороны - права ее какие-то серьезно ущемляются. Быт вон у них несуразный. И несправедливость ей в таком жизненном устройстве очень видится. И на семью это все не очень похоже.