Возобновила записи о борьбе своей мамы с онкологией, а именно с раком желудка и метастазами, стремительно распространившимися по ее организму.
Предыдущая запись здесь:
Кажется, я еще бесконечно долго буду задавать себе вопрос, почему не остановила маму. Операция уже сама по себе казалась полным безрассудством: когда в твоем анамнезе есть гепатит, множественные метастазы, а за плечами почти 80 (!!!) курсов химиотерапии - любое радикальное вмешательство, тем более с общим наркозом, может оказаться смертельным. А тут еще выяснилось, что мама самостоятельно в домашних условиях прямо накануне операции прокапала полноценный курс "химии". Ее организм и так уже работал на износ, я вообще не представляю, как он все это выдерживал. А тут ему вдруг предложили такую колоссальную нагрузку за короткий срок.
Единственное, что меня успокаивало: мама скорее всего уже давным-давно все решила, сделала какие-то свои личные выводы и попыталась сыграть со своей болезнью "ва-банк", шагнув в пропасть навстречу неизвестности. Может быть даже, она думала о том, что умереть на операционном столе под наркозом в ее случае - это не такой уж и плохой вариант? А может наоборот, она свято верила, что болезнь "испугается" и отступит? Теперь я уже никогда не узнаю, какие мысли были в ее голове. Но пожалуй, если бы мы все начали ее отговаривать от операции, всячески удерживать - она бы страдала. А маминых мучений не хотел никто, на ее долю и так уже выпало достаточно испытаний.
Операцию сделали (во второй половине марта).
Были удалены все женские органы, в области таза действительно разрослась огромная опухоль. "Как кочан капусты" - с какой-то странной, почти гордостью, говорила потом мама.
Если в данном случае можно вообще употреблять слово "положительно", то да, операция прошла успешно, мама легко отошла от наркоза и буквально через пару дней вернулась домой.
Она с улыбкой показывала шрам от операции, гладила себя по животу и с умиротворением отмечала, что он снова стал идеально плоским.
Маму словно подменили после операции: в ней проснулся новый неожиданный прилив сил, она скакала по дому как в старые времена, занималась уборкой, купила в спальню новые шторы, и пока папа был на работе, самостоятельно их повесила. Она буквально светилась от счастья, заряжая нас каким-то странным, неестественным, оптимизмом.
А потом все изменилось.
Мама начала стремительно желтеть в буквальном смысле слова у нас на глазах. Силы покидали ее с ужасающей скоростью. Я часто приезжала к ней в гости, но она уже не вставала и не встречала меня как прежде. Она сидела "полулежа" на кровати практически во мраке, закутанная в плед, гладила верного пса (вторую ее собаку папа "потерял" на улице будучи в алкогольном опьянении, что безусловно глубоко ранило ее). Песик, маленький чихуахуа, таращил на маму свои и без того огромные глаза и тихонько облизывал ее худые руки. Мамин взгляд потух и казался совершенно безжизненным. Это было пугающее состояние всеобщей обреченности, воздух вокруг словно был пропитан им и вполне реально ощущался, проникая сквозь кожу.
Как-то раз мама попросила съездить вместе с ней в больницу на прием. Вместе с мужем мы отвезли ее в клинику, и пока муж сидел в машине, я отправилась вместе с мамой к врачу. Все еще было холодно, шел снег, и на контрасте с летящими с неба снежинками мамина кожа еще сильнее отдавала устрашающим лимонным оттенком. Она очень тяжело и медленно шла, я несла ее сумку, стараясь попадать в шаг, пыталась говорить о чем-то отвлекающем, но получалось у меня это до безобразия плохо. Я почти уверена, что мама испытывала сильнейшую боль физическую, но еще больше - моральную, от безысходности и от осознания, что вот и все. Теперь уже точно. На приеме врач не смотрел маме в глаза, он долго сверлил взглядом листки с анализами и, казалось, пытался подобрать слова. Наконец, он тактично заметил, что существенно повысились показатели по печени, надо сделать соответствующие капельницы и почистить ее, курсы химии пока откладываются. Мама забрала у него бумаги и молча вышла из кабинета.
Полгода, отведенные ранее другим врачом, закончились еще в феврале. Мама как будто бы уже жила в долг, сыграла в опасную игру с операцией, но проиграла. Она уже не стремилась делать химиотерапию вопреки запретам врачей, кажется, мама уже вообще ничего не хотела. Каждое ее действие было наполнено отчаяньем. Она стала задыхаться, даже небольшая прогулка совершенно выбивала ее из сил, по ночам она подкладывала гору подушек, пытаясь то ли сесть, то ли лечь хоть как-нибудь, лишь бы немного поспать. У нее совершенно не хватало сил на домашние дела и она переживала от этого, звонила и с горестью сообщала, что папа злится - очередной ужин и очередные пельмени, она бы с радостью что-то сделала другое, но не может. А я злилась на папу - ну какие к черту пельмени, какие ужины, мама умирает!
Мама была идеалисткой, в ее доме невозможно было найти ни одной пылинки, она много работала и много сил отдавала домашним делам. Постельное белье всегда было идеально выглажено, я молчу про рубашки и брюки, каждая тарелочка стояла на своем, строго определенном, месте и не дай бог кому-то нарушить этот порядок. Не знаю, искренне ли она это делала, или играла в идеальный мир на публику, но скорее - играла для самой себя, чтобы хоть где-то в ее жизни все подчинялось четким правилам. Поэтому ее переживания из-за неприготовленного ужина казались скорее испугом - страхом, что кто-то тыкнет в нее пальцем и назовет плохой хозяйкой.
В начале апреля маме стало уже совсем плохо. Несколько раз вызывалась скорая помощь, но зачастую там отказывались принимать вызов. Оказывается, к онкобольным экипажи скорой практически никогда не выезжают. В конце концов, мама позвонила своей давней знакомой, которая являлась заведующей одного из отделений ИКБ №1 г. Москвы. Знакомая без малейших раздумий предложила маме лечь к ней в отделение под присмотр. Маме выделили vip-палату, обеспечив максимально возможный уход, за что, безусловно, этой заведующей огромная благодарность.
В первый же вечер мама позвонила из больницы и коротко обронила: "Отсюда я уже не выйду".