Книга с двумя романами Саши Соколова (первое их книжное издание в СССР) простояла у меня на полке, как и собрание рассказов Солженицына, более двадцати лет. При этом я пытался прочесть один из них – «Школу для дураков» четыре или пять раз, но только став по возрасту, как ее автор, я все же смог это сделать. И как бы сложен, нелинеен, причудлив этот роман не выглядел поначалу, он захватывает своим потоком и уносит во вселенную по ту сторону времени и пространства, где действуют законы лирики и нежности. О трех романах Саши Соколова изданы горы исследований, многие критики читали его тексты десятками раз, чтобы приступить к работе, потому ни на что не претендуя, постараюсь описать впечатления вкупе с дилетантским анализом, которому, безусловно, далеко до профессионального.
Второй роман Саши Соколова (не зря он – Саша, а не Александр, что-то родное и близкое, а не официальное) «Между собакой и волком» вряд ли взялся бы читать, если бы он не был под одной обложкой со «Школой для дураков»: не хотелось испортить впечатление от проникновенного лиризма первого романа, боялся чего-то другого. Так и оказалось. Первые два романа Соколова принципиально различны, в них нет почти ничего общего кроме того, что они рождены самой метафорической стихией русского языка, его лексикой, грамматикой, риторикой. Как и любой постмодернист, Соколов ставит означающее выше означаемого, метафорическую плоть выше смысла, однако, он – не напористый разрушитель и деконструктор, как Сорокин, и не циник-нигилист, как Пелевин.
Первый его роман – печальный и проникновенный, почти начисто лишенный иронии, в нем все всерьез, второй не имеет почти ничего кроме иронии и игры лексических превращений. «Школа для дураков» могла быть написана только на Родине, передавая все амбивалентное отношение автора к ней, «Между собакой и волком» - только в эмиграции, когда через язык автор пытается вернуться назад и делает лингвистическую стихию своим пристанищем. Неудивительно, что «Между собакой и волком» и «Палисандрия» почти не переиздаются, в то время, как «Школа для дураков» выдержала десятки переизданий. Первый роман Соколова хоть и пронизан цитатами, лингвоцентризмом как целенаправленной авторской установкой, все же так искренен, так обнажен от всякой насмешки и цинизма, что вполне может быть считаться и модернистским произведением.
Находясь в интертекстуальном диалоге с первой частью «Шума и ярости» Фолкнера, романами Джойса и Вирджинии Вулф, текстами Набокова и Борхеса, «Школа для дураков» погружает читателя в континуум, существующий по законам абсолютной свободы, не скованной требованиями какой бы то ни было нормативности: здесь диалог может быть начат с одним персонажем, продолжен с другим, и закончен быть с третьим; здесь уровни времени причудливо перемешаны, прошлое не предшествует настоящему, а настоящее – будущему; здесь персонаж может рассуждать о своей свершившейся смерти и вести после нее диалог; здесь патология и отклонение от нормы (прежде всего психической) могут завести на виражи такой подлинной поэзии, что трудно не прослезиться.
Однако, то, что кажется в универсуме «Школы для дураков» хаосом скрывает своей особый порядок: персонажи, диалоги и события, разорванные другими деталями, вновь возвращаются на страницы романа, но уже на другом уровне, обогащая читателя знанием об этом мире и делая его зрение не бинокулярным, но фасеточным. Кажущейся поначалу разновидностью автоматического письма, стиль этого романа по мере продвижения к финалу обнаруживает свою многогранность и опять же причудливую упорядоченность, лишь внешне кажущуюся хаотичностью. «Школа для дураков» написана не за день и не за час, хотя и читается быстро, почти на вдохе, это результат кропотливой работы человека, который хотел, чтобы на страницах его книги язык сам рождал образы, истории, структуры. Ведь язык, как говорил Хайдеггер, - это дом Бытия.
То есть это самодвижущаяся, сложная структура, которая только и ждет того, чтобы ей дали голос и не стесняли авторским замыслом. Установка на раскрепощение риторической мощи языка, скрытых в нем поэтических и лирических глубин, эмансипация его от нарративной линейности и диктатуры Автора – это, безусловно, постмодернистская установка. Однако, лучшие страницы Деррида, Делеза и Фуко – это полноценные образчики поэтической литературы. Подобным образом и Соколов, по его собственным словам, в период работы над «Школой для дураков» не читал не только Джойса, но и Набокова, а значит пересоздавал свой особый, личный постмодерн на страницах текста. Да, именно таким, как это показывает «Школа для дураков», и был ранний постмодерн – лиричный, проникновенный, насыщенный аллюзиями, но при этом такой искренний и неподдельный. Где он сейчас?!
Потому удивительно, что «Между собакой и волком» - это уже более привычный для нас постмодерн, ироничный (как говорил Соколов в одном из интервью: «панироничный), играющий со всеми формами культуры и языка и совершенно несерьезный. Однако, в этой игре с архаизмами, евангельскими цитатами, создавая плотную ткань «чисто русского языка», в чем-то пародируя «деревенщиков», но прежде всего – вдали от России пересоздавая, как в первый день творения, сам русский язык, Соколов делает его своей единственной Родиной, единственным Раем и пристанищем, которое никогда не предаст и не исторгнет из себя. По большому счету «Между собакой и волком» - это акт обожествления языка, то, что также привычно в постмодерне, делающей язык тем Абсолютом, который культура утратила после уничтожения метафизики.
«Школа для дураков» и «Между собакой и волком» при всей своей несхожести имеют нечто общее, а именно линволатрию, поклонение возможностям, прежде всего риторическим, лексическим, русского языка. И действительно после Набокова нет среди наших писателей-эмигрантов того, кто был бы столь самозабвенно (вплоть до потери себя в своих текстах) влюбленного в русский язык, как Саша Соколов. Читая «Кысь» Татьяны Толстой или «Письмовник» Михаила Шишкина, мы понимаем, сколь огромно влияние Соколова, его писательской смелости, его воли к эксперименту, формотворческому новаторству при невероятно бережном отношении к языку, сколь огромно это влияние на современную российскую прозу. Даже «Между собакой и волком» - вещь, чье влияние менее очевидно, чем воздействие «Школы для дураков» на нашу прозу, вернее на ее поэтическую ветвь, даже второй роман Соколова виден буквально на каждой странице «Кыси».
А что уж говорить о «Школе для дураков»?! Без нее не было бы ни новелл Толстой, ни «Венериного волоса», ни многого другого. Саша Соколов во многом пересоздал заново нашу прозу, также как Андрей Битов или Венедикт Ерофеев, но все же в большой степени: ведь, если в текстах последних видна некая внешняя, авторская структура, навязанная языку, то у Соколова писатель, смысл, содержание, нарратив полностью имманентны лингвистической стихии и порождаются ею. Можно сказать, что Саша Соколов – подлинный материалист языка, показавший как материя слова рождает души персонажей и самого автора. Однако, это все же неверно, ибо огромная роль библейских смыслов и цитат в текстах Соколова показывают обратное: язык – носитель Слова, Сознания, Духа, потому он и содержит такие креативные возможности. Как говорит одна ветхозаветная цитата, ставшая эпиграфом к «Венериному волосу» Шишкина: «Словом мы пришли в этом мир и словом воскреснем». Истинное кредо Соколова-художника.