Для всестороннего понимания происходивших событий на Севере России, в Архангельске и Мурманске, в период интервенции
и Гражданской войны недостаточно одних архивных документов. Мемуары участников событий, несмотря на их субъективность, позволяют взглянуть на эти события немного с другой стороны, как бы изнутри.
В данном случае читателям сборника предлагается познакомиться
с воспоминаниями А. Т. Перекина — с 1914 года рядового матроса Балтийского флота, а с 1918 года кочегара флотилии Северного Ледовитого океана.
Первая часть повествования взята из достаточно подробной
и откровенной автобиографии, составленной им в 1924 году во время работы в ОГПУ. Описание же событий, свидетелем которых стал автор записок в Архангельске и Мурманске, взято из воспоминаний
(в сокращении), подготовленных им в 1928 году для комиссии Истпарта, занимавшейся сбором материалов о Гражданской войне и интервенции.
Эти воспоминания интересны не только тем, что открывают нам некоторые подробности о малоизвестных, как оказалось, страницах истории отечественного флота: в то же время, знакомясь
со «злоключениями» автора записок, начинаешь сознавать, что биография этого рядового моряка не совсем индивидуальна, в его лице отразилась судьба целого поколения военных моряков Российского флота, вовлеченных поневоле в круговорот переломных для страны событий.
Александр Тихонович Перекин родился 1 марта 1894 года в многодетной семье крестьянина-бедняка деревни Глазково Ивановской волости Ростовского уезда Ярославской губернии. Осиротев в трехлетнем возрасте, он был взят теткой на воспитание, начал работать с малых лет.
В 11 лет, по завершении трехлетнего начального образования в сельской школе, его отвезли в Гатчину, где в течение трех лет он был вынужден работать бесплатно по 18–20 часов в торгово-мелочной лавке.
Затем его сестра, служившая в то время в Санкт-Петербурге прислугой, пристроила своего брата в столице в керосиновую и посудную торговлю Варзугина. В ней он первые четыре года также работал бесплатно
и только по достижении 15 лет стал получать за ту же работу десять рублей в месяц.
Так как с малых лет Александр Тихонович мечтал стать моряком,
то в 1911 году он поступил в школу юнг Балтийского флота.
Но, столкнувшись с тяжелыми условиями службы и практикой физических наказаний, регулярно применявшихся инструкторами, весной следующего года до принятия присяги сбежал с крейсера «Богатырь»
во время погрузки в порту на него угля.
Далее ему удалось поступить матросом на учебное судно «Азия», находившееся в то время в распоряжении Лиги обновления флота
под наименованием «Кавказ». С началом Первой мировой войны судно вернули в состав флота, а команде предложили остаться служить на нем «охотниками», т. е. в добровольном порядке. А. Т. Перекин согласился
и был зачислен во 2-й Балтийский флотский экипаж.
О дальнейших перипетиях в его жизни в период 1914–1918 годов,
о его службе во флоте (вплоть до приезда в Архангельск) и участии
в революции изложено в приведенном ниже фрагменте автобиографии.
Далее, не прерывая хронологической нити повествования, о событиях 1918– 1920 годов в Архангельске и Мурманске, свидетелем и отчасти участником которых он стал, рассказывается в «Моих воспоминаниях об интервенции Севера». После событий, описанных во фрагменте автобиографии и воспоминаниях, о судьбе Перекина можно сказать следующее.
1 марта 1920 года на борту ледокола «Князь Пожарский» Александр Тихонович был принят в кандидаты в члены РКП (б) представителями политотдела, прибывшими для расследования аварии судна.
В мае он обменял кандидатский билет на членский и, продолжая далее оставаться на ледоколе, занимал на нем всевозможные выборные партийные посты.
В апреле того же года его переводят из смазчиков в машинисты,
и он начинает посещать вечерние курсы механиков при архангельском мореходном училище, а в конце мая, когда «Пожарский» включили
в состав Беломорской флотилии в качестве вспомогательного крейсера под именем «Лейтенант Шмидт», А. Т. Перекина командировали на курсы комсостава в Петроград. Однако, не успев приступить к учебе,
он с началом военных действий на Балтийском море против английских интервентов был направлен машинистом на линейный корабль «Севастополь».
В ноябре все того же 1920 года Александр Тихонович возвращается
в Архангельск на «Лейтенант Шмидт», где продолжает службу машинистом и обучение на указанных курсах.
В мае 1921 года ледокол возвратили обратно в торговый флот,
а А. Т. Перекина, как военного моряка, списали в экипаж и в июне отправили в Петроград. На следующий день по прибытии его направили
в Крюковские казармы политруком в 3-ю роту, а через неделю выбрали
в бюро коллектива, где он заведовал агитационно-пропагандистской частью.
После конфликта с комиссаром экипажа по вопросам агитационной работы его отправили в Кронштадт в распоряжение политотдела
и 5 августа назначили строевым матросом на линейный корабль «Парижская Коммуна» (быв. «Севастополь»), где Перекин стал секретарем ротной ячейки.
Однако вскоре по собственному заявлению он вернулся на службу
в Архангельск для окончания курсов механиков. Но вместо учебы
в декабре 1921 года его направили политруком на линейный корабль «Чесма», с которого в июне следующего года, на момент нахождения последнего на долговременном хранении, А. Т. Перекин демобилизовался и отправился в родную деревню. Но, не имея ни опыта, ни большого желания работать на селе, он там не ужился и уже в августе вернулся
в Архангельск.
Не пожелав больше идти в плавание и соблазнившись большими заработками в частной предпринимательской деятельности, он совместно с тестем стал работать печником, пока архангельский горрайком
по партийной линии не направил его 10 октября 1922 года в Архгуботдел ОГПУ, где бывшего военмора направили на службу контролером-досмотрщиком в Морской контрольный пограничный пункт для осмотра прибывающих из-за границы судов.
По окончании навигации Александр Тихонович участвовал в партийной работе и впоследствии был выбран в местком. Весной 1923 года врачебной комиссией с диагнозом сильного катара легких и хронической неврастении в сильной степени был отправлен на курорт, на котором пробыл до августа того же года.
По возвращении с лечения продолжил работу в контрольном пункте, став по окончании навигации заведующим клубом, а зимой 1923–1924 года ездил делать доклады в подшефную деревню.
В июне 1924 года его направили в Онежский контрольный пост старшим контролером, где он выполнял еще и роль переводчика, а в октябре возвратился в Архангельск на ту же должность в Морской контрольный пограничный пункт.
26 февраля 1928 года его назначают в Мезенский контрольный пункт,
а в октябре, по окончании навигации, он становится уполномоченным Архангельского ОГПУ. 4 июня следующего года он вновь направляется
в Мезень, откуда возвращается 16 октября.
На этом факте данные о А. Т. Перекине в архангельских архивах заканчиваются, и можно предположить, что в 1930 или в начале
1930-х годов он покинул Север.
В самом деле, Александра Тихоновича удалось найти в списке сотрудников Владивостокской таможни периода конца 1930-х годов.
Во время Великой Отечественной войны он ненадолго снова побывал
на Севере, так как оказался в числе прикомандированных к Мурманской таможне, временно зачисленный в ее состав 9 декабря 1943 года инспектором.
Проработав в ней пять месяцев, он 10 мая следующего года отбыл
во Владивосток, к прежнему месту службы, и, к сожалению, с этого момента никаких сведений о дальнейшей судьбе А. Т. Перекина больше найти не удалось.
Документы публикуются с незначительной правкой и приведены
в соответствие с нормами современной орфографии.
Из автобиографии А. Т. Перекина о его службе на флоте в 1914–1918 годах и участии в революционных событиях
<…>
Когда началась империалистическая война, [учебное] судно [«Азия»] перешло военному ведомству и нас, в том числе и меня, перевели
во 2-й Балт[ийский] флот[ский] экипаж и предложили остаться служить, что я и сделал. Зачислили меня как охотника флота и наобещали разных привилегий. Когда очутился в среде старых матросов, то на меня
и вообще на всех охотников смотрели и относились плохо. Это было неприятно для меня, и чтобы доказать им, что я не такой приверженец этого режима и не подлиза к начальству, стал гулять вместе со старыми матросами и кое-что черпать от них.
После 2-х м[еся]цев нахождения в экипаже я однажды вечером пришел выпивши и опоздал минут 5-ть к справке, за что фельдфебель стал ругать меня и оскорблять, а я отвечал ему не как начальнику, за что он ударил мне по лицу, а я дал сдачи, да так, что он свалился. Старые матросы закричали «Молодец» мне, а меня с места в карьер в карцовку отправили. А через несколько дней стали формировать морской батальон
из непокорных матросов, разряда штрафованных, дисциплинарных
и добровольно желающих. В том числе я попал в этот батальон и 25-го сентября 1914 г. был отправлен на фронт, и был в обозе, затем перевели
в строй, и при отступлении из Польши в Брест-Литовске был в команде блиндированного поезда стрелком, пока не разбили его под Двинском
в 1916 г.
Затем сформировалась речная флотилия, и я работал на катере, вначале пом. моториста, а затем мотористом. До осени 1916 г. был в Пинских болотах на фронте, а осенью перебросили на Дунай, где застала и революция февральская. В гор[оде] Измаиле пришлось принимать активное участие, не сознательно, конечно, а стихийно. Но дел было сделано по тому времени много. Когда объявили нам, что царь свергнут, и офицер должен называть солдат на «вы» и т. д.
Но нам как-то не верилось, и на всякий случай сорганизовался подпольный комитет во главе с Аксеновым, по его словам он называл себя С. Р., он и стал председателем. На этом собрании постановили достать больше патронов и на другой день идти в город, т. к. мы стояли
не в центре, и постановили убить несколько лиц из комсостава нашей флотилии.
Как то: Орлова, каковой вылез путем провокации и продажи т[овари]щей из разряда штрафованных в подпоручики, второго, водолазного кондуктора, тоже вылезшего в кондукторы таким же путем. Но убить
не удалось, т. к. они удрали. На другой день как постановили идти в город, так и сделали. Пошли всей флотилией в количестве до 50 чел., хорошо вооружились и с красным флагом. В Измаиле еще было неизвестно
о перевороте, и там застали митинг, где выступал епископ, приготовлял массу к случившемуся, но просил идти за веру, царя и т. д.
Один из наших выступил и стал объяснять подробности. За ним выступил другой из солдат и сказал, что все карцера переполнены солдатами
за неотдание чести и другие проступки. Тогда мы с площади разбились группами и пошли по казармам освобождать солдат. Офицеры дрожали передками и открывали карцера без сопротивления.
Через несколько дней было известно, что нужно принимать присягу временному правительству. И тогда опять сделали собрание
и постановили: самим не принимать присяги и агитировать солдатам, чтобы они не принимали. Но утром же было извещено, что нужно сейчас же идти на присягу, и мы собрались, патронов не велено брать, но у нас пачки по 4-е было у каждого, не было разрешено идти с красным флагом, но мы шли и пели рев[олюционные] песни, а в запасе был плакат
с надписью: «Не принимать присягу! Долой временное правительство,
да здравствует революция». И этот плакат мы должны поднять тогда, когда объявят о принятии присяги. Так было и сделано.
Адмирал, когда стал объезжать ряды, а офицеры командовать на караул,
у нас поднялся над головами этот плакат, а винтовки взяли на плечо
и пошли по рядам бывшей с нами из молодых призывников во флот морской бригады. Они тоже не взяли на караул и пошли за нами на другую площадь, чтобы не дать принимать присяги армии. Но опоздали. Армия уже принимала присягу.
Я был в команде на хорошем счету, как хороший т[овари]щ, и не подлиза, проявлял свои агитационные способности в то время, за что меня уважали. В апреле 1917 г. нас отправили опять в Пинские болота.
Там я уже работал за старшину моториста, но чин имел матроса 2-й статьи. За всю службу до революции и нахождение на фронте я был представлен к групповым наградам, но никогда не получал. А в Пинских болотах нас стали посылать в разведки, в связь и в бои, и мы действительно выполняли. В шести или семи храбрых налетах я принимал активное участие. После этих боев я был представлен в порядке голосования общего собрания флотилии, т. е. нашего отряда, к 4-м крестам и унтер-офицеру. Но мне ни крестов, ни нашивок носить
не пришлось, и только на бумаге остался.
Награжден был за то, что после боя не удирал, а под орудийным
и пулеметным огнем собирал раненых и так оставшихся на берегу т[овари]щей, а также за спасение катера несколько раз, так как он был весь пронизан пулями, а я вывел его. И однажды поехал на разведку
на катере, увидел в тростнике большую бутыль с флагом на пройке,
а внутри листовки, в каковых было предложено не воевать больше,
а брататься и т. д. в этом духе.
Листовки были с немецкой стороны на русском языке. С того времени
я стал задумываться над этим. Бутыль эту привез, а листовки распространил, а потом ходил к солдатам агитировать, чтобы не шли
в наступление. И был в нашей команде моторист Медведев, который
был в то время идейный большевик, его слова и агитация против войны
и за раб[оче] крест[ьянскую] власть мне и сейчас памятны, а также
и многим он открыл глаза на момент того времени.
В бои больше ходить не стали и большевиков ругать не стали, а то нам говорили, что большевики — это богачи, и вот они хотят взять власть обратно себе. Вот какая агитация и понимание о большевиках были тогда. А я после этого стал еще смелей и стал требовать от начальства, чтобы мне давали штат моториста, т. к. в то время моторист получал 100 руб.
А я работал за старшину моториста, получал строевое жалование 30 руб.
Мне тогда сделали экзамен, но штат машинная школа не дала без прохождения класса в таковой. Тогда стал настаивать на том, чтобы отправили в машинную школу. Но вначале не отправляли, и я тогда забастовал, т. е. не стал работать за моториста, после чего меня
и отправили.
Прибыл в Кронштадт в машинную школу 27-го сентября 1917 г. Кончить школу не удалось, потому что в это время готовились к Октябрьскому перевороту, время занимали больше митинги, чем ученье. И в ночь
на 25-е [октября] /7 [ноября] мы, т. е. и я в том числе, отправились
в Ленинград, прибыли к штабному судну «Кречет», оттуда получили распоряжение идти к Зимнему дворцу. Когда я пришел, то бой уже шел вовсю.
Затем, когда «Аврора» пустила несколько снарядов, мы вскоре взяли Зимний дворец. После взятия дворца я добровольно поехал к Царскому селу, где тоже уже шел бой. Там пробыл в бою 2 суток голодным, оборванным и без сапог осенью, т. к. лакираши, в которых ботинках
я поехал, уже истрепались, а нам сапоги привезли только на третий день. После взятия Царского села нас отправили на отдых в свою часть,
т. е. в машинную школу.
После боевой перетряски и простуды я заболел. Плюс к этому я до этого ходил на электризацию, т. к. был контужен 2 раза сильно и несколько раз легко. Поэтому я не слышал, и полупарализована была вся левая сторона. Пролежав в госпитале несколько недель, в декабре 1917 г. врач дал отпуск по болезни на 3 м-ца. И я поехал в деревню. Но поскольку нет родителей,
а тетка сама бедная, то я в феврале 1918 г. вернулся обратно. Приехал
в машинную школу, там уже никого не было, все по демобилизации уехали по домам. Все мое состояние, т. е. вещи и жалование неполученное, было разделено между уезжающими, и я остался в том,
что было на мне, без копейки денег. Искал концов, но не нашел.
Пошел в демобилизационный отдел воен[ного] комис[сариата] и там взял литер до Архангельска, т. к. многие ребята говорили, что в Архангельске служить хорошо. Приехал в Архангельск 7-го апреля 1918 г.
<…>
Перекин (подпись).
Продолжение воспоминаний А. Т. Перекина читайте позднее на нашем канале или в журнале "Гангут №96" (2016 г.)
© А. Т. Перекин
Перед Вами фрагмент статьи из сборника "Гангут №96"/2016
Ещё больше интересной информации и сами книги у нас в группе https://vk.com/ipkgangut
Друзья, если статья вам понравилась - поддержите нас лайком и/или репостом, напишите комментарий. Наш канал - молодой, нам очень важно ваше мнение и поддержка!