Настоящие заметки вдвойне субъективны: не только оттого, что данный выбор, по определению, есть (как было однажды сказано) «дело вкуса», но также из-за недостижимости для меня ряда примечательных текстов — в силу внешних обстоятельств. Поэтому прошу сказанное рассматривать как маргиналии на полях полноценных итогов, подводимых кем-то другим или другими.
Проза и драматургия
Если для меня автором десятилетия стал Виктор Ремизов с его романом «Вечная мерзлота», уже получившим весомые премии, то «моим» автором минувшего года оказался как правило не обманывающий ожиданий Дмитрий Данилов. Кстати, ради самопиара замечу, что в Википедии среди приводимых отзывов пропущена ссылка на главное, что мне когда-то удалось о нем написать, — на статью о его превосходном романе «Горизонтальное положение»; текст мой «прятался» в юбилейном «приношении» Мариэтте Чудаковой (благодарная ей память!), а теперь републикован в только что вышедшем сборнике: Ирина Роднянская, «Книжная сотня».
В истекшем году мы располагаем (это — во-первых) полным на сегодняшний день собранием его драматургии: Данилов Д., «Человек из Подольска» и другие пьесы. М., ИД «Городец», 2021. — 264 с. с ил. (Книжная полка Вадима Левенталя). А во-вторых — его новой прозой: романом, опубликованным в № 11 «Нового мира», — «Саша, привет!»
Свежеизданный сборник пьес, в немалой мере усвоенных российской сценой, но по-прежнему загадочных, оказался поводом для размышлений не только моих: вещь, давшая название книге и наиболее популярная из них, стала объектом философского рассмотрения в статье Т. Бонч-Осмоловской («Новый мир», 2021, № 10), сборник же в целом отрецензирован в № 7 «Знамени» М. Мельниковой, которой замечен вызываемый порой этим чтением «леденящий ужас» (трудно возразить, хотя там сплошь комедии и лишь одна мелодрама). «Новомирский» же анализ приближается к разгадке, к какой мысленно пришла и я, — о мистической, условно говоря, подкладке этих пьес. Врывающиеся словно ниоткуда расспросчики и дознаватели подноготной центральных или же выхваченных из людской толпы лиц — это существа из мира духов, скорее всего, те, кого, в согласии с полуапокрифическими представлениями о посмертных мытарствах, встретит душа на своем пути в вечность: «Ангели бо грознии поймут тя, душе…» (из Покаянного канона). В «Человеке из Подольска» эта процедура перенесена в полицейский участок, в фарсе «Что вы делали вчера вечером?» интервьюер под конец сам же и подвергает телесному наказанию пустопорожние души, в комической мистерии «Сережа очень тупой» инфернальные почтовые курьеры устрашают благополучного интеллигента-технаря неведомой угрозой, но природу посетителей угадывает его отнюдь не «тупая» жена, сумевшая выпроводить преисподних гостей и не забывающая о тщательном мытье рук после их ухода (обряд очистительного омовения). О драматургии Данилова, никак не менее, а то и более глубокой, чем у великолепного абсурдиста Ионеско, хотелось бы написать — и, быть может, когда-нибудь напишется — подробней и точней. Пока замечу, что, перенося посмертные злоключения по эту черту жизни, автор оказывает читателю немалую услугу — побуждает его к духовной саморевизии без всякой дидактики и нажима.
Что касается романа «Саша, привет!», то это уже третье «приглашение на казнь» немногим более чем за век русской литературы (первое — «Рассказ о семи повешенных» Леонида Андреева, второе, понятно, — Владимира Набокова). Всякий раз это связано с разломом в социуме, и невольно задумываешься, не будет ли иметь столь четкий тренд продолжения. У Данилова получилась антиутопия, крепко зацепленная за две приметы текущей реальности: первая из них — всенародные мечтания о возвращении смертной казни «хотя бы» для коррупционеров и педофилов, вторая —лицемерная гуманность политкорректного неолиберализма, подчас превосходящая архаическую жестокость. Неожиданно для себя я, читая, ощутила такую принудительную идентификацию с осужденным героем, что едва опомнилась… Словом, Дмитрий Данилов — мыслящий художник, и претворяемая воображением область его мысли — философская антропология, этически выверенная христианством. Неплохим комментарием к ней может послужить интервью писателя в № 1 «Вопросов литературы» за 2022 г. («Россию будет не узнать…»)
Неожиданным и многообещающим открытием в прозе года стали главы из романа Руслана Козлова «Stabat mater» («Знамя», № 11). Автор (это его второй роман после двадцатилетнего перерыва, обещанный в полном издании редакцией Елены Шубиной в АСТ) был мне совершенно неизвестен. Зато автор известен Дм. Быкову, который, по дружбе с ним, прочитал роман целиком и в сетевой заметке дал понять, что остальное будет так же замечательно, как доступное сейчас.
Латинское название («Стояла Мать») — первые слова из старинного католического гимна о скорби Богородице у креста, на котором распят Ее Сын. Это философский роман — с фантастическим допущением некой эпидемии, поражающей исключительно несовершеннолетних жесточайшей болью, а, в итоге, смертью. Слово «философский» звучит неадекватно сухо: читателю предстоит нешуточным образом пройти через все оттенки физиологии и психологии страдания, и со-страдания тоже. Но ведь ставится вопрос о бытийном смысле мучений невинных детей — извечный вопрос теодицеи («оправдания Бога»). При этом, повторю, все обитатели изолированного хосписа, где протекает действие (они же — сменяющие друг друга рассказчики), выписаны с объемной реалистической пластикой, не дающей ни шанса на прохладное интеллектуальное чтение. По опубликованным фрагментам уже видно, в каком направлении будет разрешаться экзистенциальная коллизия: взять чужую боль на себя — это и значит «оправдать Бога» и восстановить мировое равновесие. Так или нет, узнаю, дорвавшись до ожидаемой книги.
Как видим, наша проза срочнейше (cito!) отозвалась на «ковидную» действительность, и притом самым достойным образом — умно, углубленно, остросоциально и человеколюбиво; здесь и жгучий момент истины в пьесе того же Дм. Данилова «Выбрать троих», и алармистский колорит романа Р. Козлова, и замечательный отчёт о прожитом в рассказе Нины Горлановой «Светотень» с подзаголовком «Преодоление» («Знамя», № 7), и многое другое. Вдумчивая чуткость к общественным турбулентностям — извечная традиция российской словесности жива.
Из пока не прочитанного мною, но взывающего к прочтению: Олег Ермаков, «По дороге в Вержавск». Главы романа, — «Новый мир», № 7,8. Смоленский автор — один из наиболее содержательных и душепитательных наших прозаиков. С новой его вещью нельзя не познакомиться.
Поэзия
Перечислить можно бы немало новинок, но я остановлюсь на книге стихов, отличающейся своеобразной актуальностью и искусным исполнением. А именно: Борис Херсонский, Tristia. Киев, «Дух i лiтера», 2021. 88 с. «Тристии» — как известно, жалобные элегии Овидия, сосланного римским кесарем в далекую, северную притом, провинцию Рима, нынешнюю Молдавию, навсегда разлученного с семьей и скончавшегося в ссылке. Борис Херсонский, русско-украинский поэт, одессит (вообще-то, как автор многих книг, переведенных на несколько европейских языков, он вряд ли нуждается в представлении, но моя беглая справка вызвана тем, что в РФ он давно не печатался), выступает здесь в лирической маске римского поэта-изгнанника. В своем предисловии к этим сорока элегиям, почти без исключений выдержанным в твердой форме (каждая — почти маленькая поэма из двух катренов и завершающего десятистишия), поэт характеризует их жанровые свойства как «постмодернистскую мозаику» и «исторический сюрреализм».
Эти прихотливые определения станут легко понятны, стоит обратиться к любой из представленных тристий. Вокруг тем личной несвободы, тайного и явного надзора, ощущения чужбины, не покидающего двойственного лирического героя, независимо от того, под маской он изгнанника или в нынешней ипостаси, — вокруг этих сквозных мотивов без всякой нарочитости группируются разнослойные приметы времени и места. «Сломанный БТР, запряженный четверкой коней и рабами с галер» — явлен как символ окраинной захламленности сразу двух угасающих империй. «Дежурство ночное в огромной психушке» — автобиографический блик из-под полустертого наспех римского грима. Иногда это грустная лирика с воспоминаниями детства, друзей, родных пейзажей, всего, к чему уже не вернуться, как Овидию в Рим; а иногда и саркастический гротеск, такой, скажем, как описание местного празднования давнишней «победы над даками», — зрелища, столь легко актуализируемого современным сознанием.
Прием двойного хронотопа, разумеется, заставляет вспомнить популярные «Письма римскому другу» Иосифа Бродского, но Херсонский ссылается в первую очередь на импульс, идущий от Пушкина, написавшего в южной ссылке стихотворение «К Овидию», где уподобляет себя сосланному, как принято считать, за стихи древнеримскому поэту. Однако пока это еще не заявленный автором современных «тристий» «постмодернизм». Зато в лицейском (но удивительно зрелом) стихотворении Пушкина «Лицинию» (1815) явно предполагается аллюзионное двойное прочтение, завершающееся надвременным афоризмом «Свободой Рим возрос, а рабством погублён». Так что Пушкин и тут действительно оказывается первым.
…Всё-таки хочется назвать еще одно имя, просто потому, что оно почти никому не знакомо. Я сама вызвалась отредактировать книжку стихов тульского поэта (поэтессы? — ох уж эти гендерные затруднения!) Наталии Редозубовой «Уверение» (М., изд-во «Радиософт»,2021. 80 с.). В аннотации я написала, что в этих ее стихах «почти тактильно ощутима легкость веяний и касаний Божественного присутствия, зримы торжественно-красные блики вечной Пасхи и голубизна обещанной вечной весны…» Если кому-то попадется эта изданная тиражом 150 экз. книжка, он сможет проверить меру справедливости моих впечатлений.
Продолжение следует...
#литература #итоги 2021 #итоги года #драматургия #поэзия #формаслов