После некоторого перерыва, я продолжаю публиковать страницы воспоминаний Юлии Вильской. Это детские впечатления, о том времени, которое ей и ее семье пришлось пережить.
Начальные главы вы можете прочитать здесь:
Дневник Юлии. Продолжение 1 сентября 1937
Вскоре мама нашла работу. Она устроилась грузчиком на сахарный завод в рассыпочный цех. Работать разрешалось только в ночную смену…
Работа тяжелая. 20-ти килограммовые головки сахара вручную подносились к станку, где его распиливали, потом фасовали и складывали в коробки.
Работали одни мужчины и только две женщины — мама и еще фельдшер. которую уволили из военного госпиталя сразу же после ареста ее мужа — драматического актера.
Труд изнурительный — жара, сырость, сахарная пыль слепит глаза, забивает нос, лезет в рот. Сладкая одежда прилипает к потному телу.
Смена начинается в полночь. Бесстрашная мамочка ходит на завод через кладбище, заселенное древними склепам именитых шляхтичей, густо заросшее столетними дубами и вязами. Трубы сахарного завода слышны по всему городу, но идти до него больше часа.
В городе один транспорт — лошадь. Лошадь, запряженная в бричку или в фаэтон, дожидается своего клиента на вокзале, рынке, вечером у театра, у входа в госучреждения. Легковой автомобиль — большая редкость, да и те только казенные, по пальцам сосчитать можно.
От горя и тяжкого труда мама валится с ног, стала замкнутой, молчаливой, редко обронит слово, совсем не улыбается. Маленькой зарплаты хватает ненадолго. А ведь у мамы есть профессия — она фотограф. Еще до революции молоденькой девчонкой ее отдали ученицей к хозяину городской Нежинской фотографии, где она постигла все операции фотографического дела.
На саночках, в мешке мама с работы привозит уголь для обогрева нашей маленькой, но холодной комнатушки.
Часто дома кроме хлеба ничего нет.
Прихожу из школы и прошу у бабушки есть:
«Ешь хлеб, Юленька»,
«Сухой?» — хнычу я,
«А ты смочи его водичкой» — советует бабушка.
А ведь недавно мама и бабушка уговаривали меня поесть, выпить какао, силой вливали мне в рот противный рыбий жир.
По пути в школу — гастроном. Перед голодной девочкой роскошные витрины. Красочно разложенные колбасы, ветчина, сыры. Об этом мне остается только мечтать.
Как-то запах жареной на масле картошки назойливо просочился через кирпичные стены и прервал мое чтение и покой. Незаметно для себя я очутилась там, где жарилась картошка. Соседка, молодая женщина с шестилетней дочкой снимала, как и мы, у Поляковой комнату. Девочка часто приходила к нам, мы с ней играли, вырезали бумажные куклы, разрисовывали для них одежду, придумывали им имена. Когда мы садились есть, то приглашали и маленькую Ганю.
«Здрасьте…» — сказала я.
Тем временем картошка пела и румянилась на сковороде.
«Сидай, Ганю, будем исты» — сказала женщина, нарезая крупными ломтями хлеб. Не помню, как я, воспитанная девочка, твердо зная, что можно, а что нельзя, без всякого намека на приглашение, оказалась с ними за столом.
«Чого сила?» — повернув ко мне злое, незнакомое лицо сказала Ганка.
Боже праведный, как мне стало стыдно! Горячая волна хлынула и обожгла все мое маленькое тельце. Я медленно сползла со стула.
«Сыды, Юлюшка, я зараз» — сказала соседка, обнимая и заглядывая в мое пунцовое лицо.
«Сидай дивчинка, колы ни гребуешь, сныдай!».
Она пододвинула ко мне тарелку с жареной картошкой, утратившей для меня вкус и аромат. Не знала соседка, что у интеллигентов (так нас называли во дворе) даже картошки нет, думала я и ковыряла вилкой в тарелке. Я поднесла ко рту вилку и тотчас-же опустила. Есть я не смогла!
Ни сказав ни слова я выбежала в холодную темноту. Прижавшись к стене дома, я долго плакала солеными взрослыми слезами.
Продолжение следует!
Если понравилось ставьте лайк, делитесь с друзьями и подписывайтесь на мой канал!