Я не люблю тот вариант, где меня yбьют – хотя, конечно, вариант, где меня yбили, я не люблю еще больше, и дорого бы дал, чтобы никогда туда не заходить. Но иначе не получится, мне придется пройти через этот кошмар, когда озверевшая толпа рвет меня на куски, мир заливается кровью и ослепительно вспыхивает, прежде чем погаснуть навеки – а через сколько-то лет, а может, десятилетий, люди начинают понимать, что я не виноват, то есть, виноват, конечно, но не более, чем остальные миллиарды и миллиарды. Про меня начинают говорить, про меня начинают писать, даже ставят какую-то мемориальную доску на остатках Цитадели – если бы они знали, как я ненавидел эту Цитадель, они бы не поставили там никакую доску, хотя кто их знает, может, они нарочно сделали это, чтобы меня позлить, как будто можно позлить мертвого.
Так что ничего не поделать, придется идти из – меня yбьют – в – меня yбили. Мне не по себе, и это не страх, это... ощущение чего-то непривычного, я же еще никогда не был там, где меня yбили. Хотя нет, вру, один раз точно был, иначе откуда я знаю, что меня там yбили. Так что был – когда-то бесконечно давно, заглянул туда, чтобы тут же вырваться из этого мира, залитого кровью, заречься заглядывать туда – больше никогда, никогда, никогда.
Последний раз оглядываю вариант, в котором я обосновался, вариант, в котором меня yбьют – за годы и годы он даже стал казаться мне по-своему уютным, хотя поначалу мне было здесь по-настоящему страшно – снова и снова переживать последние несколько минут до того, как я буду yбит. За годы – а может, прошли и десятки, если не сотни лет – страх притупился, я уже не стою часами на руинах того, что уже язык не поворачивается назвать Цитаделью, я уже не смотрю в темнеющее небо, выискивая огни, которых нет, и не будет, я уже не жду, что они заберут меня, я знаю, они не вернутся. От моего особняка остался кусочек кабинета с креслом и камином – две стены и половинка третьей с окном – и уютная ванная с ванной в виде морской раковины. Мне не хватает спальни с шелковыми простынями и пологом над кроватью, но спальня уже горит, готовая обрушиться на первый этаж вместе с изогнутой лестницей. Раньше я боялся, что она и правда рухнет, но теперь знаю, что этого не случится, что книга кончится раньше, чем сгорит мой дом и обезумевшая от ярости толпа растерзает меня на куски. Поэтому в этом варианте нашей истории беспокоиться не о чем – разве что однообразная еда утомляет, из припасов остался только омар и что-то марципаново-миндальное, а если пробраться в обломки кухни, можно найти английский завтрак с беконом. Иногда мне даже удается найти какие-то книги, впрочем, не исключено, что за десятки лет я от скуки написал их сам.
Поэтому мне не хочется уходить из этого варианта нашей истории – где меня yбьют – в тот вариант, где меня yбили. И все-таки понимаю, что иначе не доберусь до Арьева, потому что Арьев есть только в одном варианте концовки...
Последний раз оглядываю свое yбежище, прохожу мимо бегущих на меня людей с автоматами, ускользаю в последний момент, когда пули уже готовы коснуться моего плеча. Поворачиваю страни...
...цу, падаю на паркет, залитый кровью, откуда столько кровищи, нет, это не моя, у меня не может быть столько крови, и вообще...
- Филь?
Почему я не узнаю голос Арьева, хоть и знаю, что это Арьев...
- Филь!
Кровь исчезает, нестерпимая боль отступает и растворяется – здесь, в этом варианте нашей истории меня не yбивают, меня уже yбили – но моя смерть осталась за кадром, поэтому здесь я по крайней мере не истекаю кровью и не умираю в муках. Хватаюсь за крохотную возможность, что если в книжке не показали мою смерть, так может, я и не умер – надо же, прокатило, я живой, я дышу, сердце бьется, я даже нахожу в себе силы встать с паркета. Кто-то подхватывает меня, да что ты так под ребра давишь, пусти-пусти-пусти, придушишь же, - в изнеможении падаю в кресло.
- Филь?
Не сразу понимаю, что нужно кивнуть. А дальше помолчать, дать Арьеву время понять, что я Филь, живой Филь из того варианта истории про нас, где меня не успели yбить...
- Ну как вы там... – спрашивает Арьев, тут же добавляет, - кстати... где там?
Рассказываю про там, про без пяти минут смерть, про то, что осталось от Цитадели – отмечаю про себя, что здесь осталось еще меньше, обломки стен, исписанных формулами, на которые я даже смотреть не хочу, все равно ничего не понимаю...
Арьев кивает, как всегда лениво, рассеянно, он как будто не слушает меня, или слушает вполуха, смотрит вполглаза, думает о чем-то о своем, об арьевском, ради чего он предал все и вся, из-за чего был проклят всеми и вся...
- Как видите... – Арьев растерянно разводит руками, - у меня тут... еще похуже, чем у вас... так что...
Не договаривает, многозначительно смотрит на меня. Он всегда недоговаривает и всегда многозначительно смотрит, как будто боится своих слов. Арьев и правда не понимает, зачем я пришел, почему я не ухожу, наверное, боюсь снова идти через смерть, через боль, через нестерпимые страдания, залитые кровью. Ну не может же быть такого, чтобы я пришел сюда позвать Арьева с собой в свой маленький мирок, который выглядит чуть-чуть безопаснее и чуть-чуть уютнее. Я знаю все, что думает Арьев, это же он главный герой книги, это его мысли лезут и лезут с каждой страницы, это я на вторых – на третьих – на пятых ролях.
Осторожно начинаю:
- Знаете что... мне кажется... это не единственные варианты нашей книги.
- Думаете, у автора было что-то еще?
- Более чем уверен... иногда я чувствую, что есть еще что-то, иногда что-то приходит в мои сны...
- Знаете, я не очень-то верю снам, больше склоняюсь к мысли, что это наши фантазии, не более того...
- У вас есть неопровержимые доказательства? Как-то странно вы отбрасываете все теории, которые не вписываются в вашу картину мира. Я вижу, вы даже не задумывались, что могут быть другие варианты?
Задумывался, но... как-то не искал их... довольствовался тем, что есть...
Арьев наконец-то спохватывается, наливает в жестяную кружку какое-то подобие чая, подает мне что-то вроде подсохшего хлеба с чем-то каменным, что когда-то давно, наверное, было сыром. Осторожно надкусываю хлеб, делаю вид, что пью из кружки, на самом деле даже не прикасаюсь к ней, благодарно киваю. Осторожно спрашиваю:
А вы не думали, что могут быть варианты... гораздо более привлекательные для нас?
Арьев фыркает:
- Какие, например? Уж не думаете ли вы, что может быть вариант, в котором они забрали нас с собой?
- Почему нет?
- Ну как вы хотите, в этом же вся суть нашей истории, мы им поверили, мы предали человечество, ради... не ради них, ради себя, у вас там особняки, машины, вертолеты, мне они показывали тайны вселенной, до которых человечеству додумываться еще миллионы лет... мы неспособны понять это... Самое главное, я сам не мог понять этого до конца... – Арьев обреченно смотрит на меня так, будто ждет, что это я ему сейчас объясню искривления пространства-времени и пятые-десятые измерения, - мы предали человечество, мы поставили себя на один уровень с ними, с теми, возомнили, что мы стали для них своими... А они бросили нас, как расходный материал, как бросали многих и многих до нас где-то там... – Арьев смотрит в оскаленное звездами небо, - остатки выживших штурмуют руины Цитадели, а мы стоим и ждем, что нас заберут... Неужели вы думаете, что у этой истории может быть какая-то другая развязка?
- Ну... гхм... Может, они забрали с собой хотя бы вас... или... или вы осознали свои ошибки, и теперь применяете свои знания, чтобы помочь оставшимся в живых людям?
- Так то-то и оно, что у меня никаких знаний и нет... Я... – Арьев обреченно смотрит на меня, - вы поймите, я так ничего в этом и не понял...
- Ну а если в каком-то варианте вы поймете? Поймете, когда, кажется, будет уже поздно что-то понимать, когда уже какой-нибудь смертельно раненный человек будет пытаться застрелить вас, а вы вылечите его силой мысли, или еще как-нибудь... и люди поймут, что живой вы принесете намного больше пользы, чем мертвый...
Усмешка.
- Ну, это вы все красиво говорите... вы всегда умели красиво говорить, еще когда людей оболванивали, сделали их рабами этих... этих... – показывает вверх, - а теперь, значит, меня оболванить пытаетесь...
Я молчу, я знаю его давно, я понимаю, что сейчас не надо ничего говорить, доказывать с пеной у рта, сейчас надо просто выжидать, дать ему подумать, собраться с мыслями, а собираться с мыслями он может по нескольку дней, если не по нескольку месяцев, если не по нескольку вечностей. Подыскиваю предлог, как бы остаться здесь подольше, ну а почему бы и нет, в самом-то деле, не очень-то мне хочется возвращаться из реальности, где меня yбили, через реальность, где меня yбивают, в реальность, где меня yбьют...
- ...здесь, - Арьев показывает на пролом в стене, - но это не точно.
Нет, это он не сейчас показывает, это уже прошло полгода, не меньше, полгода безуспешных поисков непонятно чего, после полугода проб и ошибок, которые кажутся бесконечными. Я даже сейчас уверен, что ничего не получится, что мы так и будем тыкаться в пустоту, как слепые котята.
Он идет первым – я так и знал, что он пойдет первым, что он возьмет все риски на себя, его таким создал автор, мне же оставили роль человека осторожного, который прячется за спинами других. Не верю себе, когда Арьев исчезает по ту сторону реальности, оставляет меня наедине с гибнущим миром. Осторожно спрашиваю в пустоту:
- Все... все в порядке?
- Я умер, - отвечает Арьев оттуда из ниоткуда.
- Вот черт...
- Вы, кстати, тоже.
- Еще раз – вот черт.
- Ничего-ничего, это уже случилось, так что ничего страшного, входите...
Вхожу в пустоту – опешиваю от того, что я вижу, понимаю, что лучше бы сюда не заходил. Доводилось мне видеть миры и миры, разрушенные войной, но это что-то новенькое, - оплавленные руины, глядя на которые, хочется достать дозиметр, даром, что никакого дозиметра у меня нет. Невольно думаю, хорошо, что я уже мертвый, что я уже не могу умереть здесь, в разрушенном мире.
- Похоже, нам не сюда, - говорю, сам пугаюсь своего голоса.
- Уверены? – он оглядывается, высматривает, высчитывает что-то, торопливо чертит что-то на том, что осталось от стен, стена кончается, он пишет на воздухе, даже не сразу понимаю, что здесь не так, вот ведь черт, похоже, в этой реальности Арьев и правда чему-то научился у этих...
- Стойте... дайте... дайте... – Арьев хватает меня за руку, тащит куда-то, где обрывается пол в обрушенной башне, еще шаг, и мы... нет, нет, не надо, ну, пожалуйста, не-е-е...
...хватаюсь за стену, откуда тут стена, что вообще происходит, я узнаю эту стену, стену моего особняка, здесь, в Цитадели, еще целой, я даже помню этот день, пятнадцатое августа за три года до того, как я буду стоять на обломках Цитадели, ждать неведомо чего.
- Получилось, - Арьев торжествующе смотрит на меня, - получилось!
Хочу спросить, что получилось, не спрашиваю, понимаю, наконец-то до Арьева дошло, как отматывать время назад, как замораживать его на века и века в одном и том же дне, который я не могу назвать самым счастливым, но что-то около того, мне было по-настоящему хорошо вот так проснуться в собственном – первый раз за годы и годы – наконец-то в собственном доме, выпить кофе, устроиться на веранде, чтобы писать не торопясь, нашему поколению повезло как никакому другому, что они пришли именно сейчас, что именно нашим временем ознаменовалось начало золотого века... Арьев перебирается в свои комнаты где-то там в глyбине Цитадели, слышу его недовольное бормотание, потом отчаянные возгласы, не так, не так, не то, не то, не то...
- Не то... – Арьев обреченно смотрит на меня, - я по-прежнему не понимаю их...
Сжимаю зyбы, как бы потактичнее дать ему знать, что он мне мешает, да потактичнее он не поймет...
- Ну, может, вам нужно больше времени...
- Да нет, понимаете... я бы это сразу почувствовал...
Стараюсь говорить как можно спокойнее:
- Что же... вы можете поискать другие варианты...
Он смотрит на меня, будто собирается просить моей помощи, натыкается на мой взгляд, понимает, что помогать я ему не собираюсь, и вообще оставьте меня все...
...вспоминаю про Арьева, когда уже поздно вспоминать про Арьева, через тысячи тысяч дней, когда в комнатах Арьева уже нет никакого Арьева. Роюсь в записях Арьева, отчаянно пытаюсь понять, куда он ушел, какого черта он не взял меня с собой, а какого черта он должен был брать меня с собой, я ему кто, я ему никто, ему все никто, кроме его интегралов и формул... Понимаю, что ничего не найду в этом хаосе, и все-таки что-то ищу сам не знаю, зачем...
...черт.
Даже пугаюсь, когда наталкиваюсь на еще один вариант – именно наталкиваюсь, здесь уже нельзя сказать – нащупываю, она прямо-таки бросается на меня, эта концовка, и мне приходится отступить назад, чтобы она меня не схватила. Раньше я и не думал, что концовки книг могут хватать людей...
Присматриваюсь, понимаю, что отступил вовремя, чертовски вовремя, еще бы шаг, и меня бы уже не было в живых. Сам удивляюсь Арьеву, это ж надо же было исхитриться найти такой вариант, где он спасает человечество ценой собственной гибели, как будто было ему когда-то дело до человечества, ха-ха. Я в этой реальности тоже гибну, как всегда как-то позорно, пытаюсь уцепиться за край их улетающей платформы, падаю на руины Цитадели, разбиваюсь кровавыми ошметками.
Отступаю от жуткой концовки, думаю, чем её закрыть, чем её спрятать, мне так и кажется, что сейчас она погонится за мной. Выбираюсь из норы Арьева, что-то цепляется за ноги, вырываюсь, что-то падает на меня, черт, черт, черт...
Стряхиваю с себя что-то черное, мелкое, легкое, летящее, какие-то цифры, буквы, опять без бумаги, просто записи – на пустоте, ни на чем. Взгляд выхватывает из пустоты обрывки фраз, большой мир, где пишет варианты...
К черту, говорю я себе.
К черту.
Стряхиваю буквы, иду к себе.
К черту.
Что со мной, какого черта я не могу писать – мы на пороге золотого века – почему вертится перед глазами – там, где пишет варианты...
Там, где пишет...
Чер-р-рт...
Я не пойду туда, говорю я себе.
Не пойду.
Почему я не могу думать ни о чем, кроме обрывка фразы – там, где пишет варианты...