В юности я, учась в институте, подрабатывал то художником-оформителем, то фотографом, или вот еще "инструктором по пропаганде книги" в местном отделении Всесоюзного общества книголюбов. Пропагандировал то, чего не было в магазинах и ни в какой пропаганде не нуждалось. Я бы назвал свою работу "инструктор по профанации".
В этом Обществе я приспособился писать заметки о деятельности книголюбов и сам относил их в газеты, находившиеся в модерновом здании Дома печати на Привокзальной площади. Поднимаюсь на лифте куда-то на десятый этаж, по кишкообразному коридору добираюсь до маленькой комнатки, где, сидя за столом, смотрит в окно девушка, заведовавшая отделом культуры одной из газет. Пытаюсь показать ей свою отстуканную на машинке заметку:
- Вот. Общество книголюбов провело встречу читателей с писателем...
Ноль реакции.
- Общество книголюбов! Известный писатель ответил на вопросы читателей!
Безрезультатно. Глядит в окно. Считает облака.
"-- Что же вы молчите? - заорал Бендер с такой силой, что на столе кинодеятеля звякнула телефонная трубка.
Только тогда кинодеятель поднял голову, посмотрел на Остапа и сказал:
-- Пожалуйста, говорите громче. Я не слышу.
-- Пишите ему записки, - посоветовал проносившийся мимо консультант в пестром жилете, -- он глухой".
Обескураженно перебираю в мыслях известные мне ненасильственные способы привлечения внимания...
- Пишите ей записки, - посоветовал кто-то из коридора в открытую дверь.
Беру с этого же стола бумажку и ручку, сочиняю записку и размахиваю ей между лицом девушки и окном. Она переводит взгляд, читает записку, потом заметку:
- А... Общество книголюбов! Хорошо. Нам это подходит. Мы опубликуем.
Пишу еще одну записку: "Спасибо вам. Всего доброго".
Поначалу я сочинял эти заметки просто от скуки и безделья. Но, как оказалось, за них и деньги платят. Так у меня стихийно образовалась дополнительная кормушка.
В штате Общества имелся Председатель, поэт, широко известный тем, что на любую тему он разговаривал исключительно матом, и ответственный секретарь, бабка-сталинистка, партийный функционер в отставке и на свободном выгуле. Меня она ненавидела и всячески старалась подсидеть.
Как-то раз председатель вызвал меня "на ковер", который действительно лежал посередине длинной и узкой комнаты между входом и письменным столом. Вся Т-образная композиция завершалась кургузой фигурой с головой в форме генетически измененной картофелины, изрыгавшей в мой адрес проклятия и маты:
- Ты, (ххх)!! Эта (ххх) хочет, что бы я тебя (ххх) уволил на (ххх)! А я ей: ни (ххх) (ххх)!! Он (ххх) писать умеет!! (ххх)!
Так впервые от маститого и признанного литератора, выпустившего сборников стихов много больше Бориса Пастернака и Анны Ахматовой, вместе взятых, я получил признание, как Пушкин от старика Державина. И сообразил заодно, что писание заметок, репортажей, очерков и прочей газетной лабуды - кормушка самодостаточная и от Общества книголюбов не зависящая. Тем более, что в скором времени пришлось оттуда свалить. Бабка-сталинистка, поднаторевшая в аппаратных интригах, выжила не меня, а председателя, и сама заняла его кабинет с ковровой дорожкой.
Так что это несложное дело, писание в газеты для денег, я продолжил, работая и в других местах. На события я никогда не ездил, узнавая, "что там у вас случилось", по телефону. За одним, правда, исключением.
Поступив в университет, я по привычке устроился заодно на работу, в газету, так как думал, что буду специализироваться на журналистике. И не внештатником, а настоящим штатным корреспондентом, получающим, кроме гонораров, еще и постоянную зарплату. Газетка была так себе, малотиражный ведомственный листок "Строитель Волгограда". Зато она не требовала ежедневного протирания штанов в редакции. Но тут, чтобы что-то написать, приходилось все-таки ездить на стройки. Похмелившиеся прорабы, даже если до них удавалось дозвониться, не могли сообщить ничего членораздельного.
Трест "Волгоградстрой", рупором которого был мой листок, в числе прочих сооружений строил и новый корпус университета. Меня бросили делать обличающий репортаж, бичующий тех, кто не привез вовремя задвижки для монтажа общей канализации. И вот она, бытовая зарисовка: беру интервью у рабочих, стоя в канаве, выкопанной для трубы этой самой канализации. Мимо по асфальтовой дорожке идет мой научный руководитель по фольклору:
- Виктор! Что вы тут делаете?
- Ничего такого, Наина Павловна! Просто джентльмен в поисках десятки....
Наконец, наступил момент истины: я сотворил свой самый знаменитый, зубодробительный материал "Танцуют заводчане". В крошечной, на двадцать строк, информации раз пять упоминались задорно пляшущие крутобедрые девчата в венках, лентах и красных сапожках бутылочками, лихие чубатые гармонисты в заломленных на затылок картузах, синих рубахах, перепоясанных малиновыми кушаками, смазных сапогах в гармошку и прочая развесистая клюква и ботва.
Перечитав свой opus magnum, увидел, что кормление завело меня слишком далеко, может плохо кончиться, и пора завязывать и сваливать с журналистики в лингвистику. Что я и осуществил.
Танцующие заводчане, таким образом, сплясали под лебединую песню. Но апофеозом и абсолютной вершиной моего журнализма стала другая, более ранняя статья.
Напомню, что сочинялись они не истины ради, а денег для. Поэтому любимой газетой, куда мне больше других нравилось пристраивать свои материалы, была самая плохая - "Волгоградская правда", унылое убожество, орган обкома КПСС. Зато там хорошо платили.
В 1983 году в кинотеатре "Победа" при большом стечении народа и официальных лиц праздновалось сорокалетие документального кинофильма "Сталинград", вышедшего на экраны в 43 году. Я состряпал для "Волгоградской правды" большой подвал на треть полосы. Редактор его не прочитал. Опубликовали как есть. Они меня вообще не читали, так как о чем можно писать, а о чем лучше не надо, я хорошо понимал и без них.
А теперь, внимание, барабанная дробь!
Конец абзаца:
"Более ста фронтовых кинооператоров не вернулись с войны".
Начало следующего:
"Один из них сейчас находится в этом зале".