Предыстория: в маленьком посёлке бесследно пропадает благополучный московский работник банка. На поиски приезжает брат его жены. Многие явно что-то знают о его родственнике, однако делают вид, что впервые видят его фото. Среди них - начальник местного отдела полиции и странная девушка с одной рукой.
Ксюха знала Круглова очень давно – так давно, что, казалось, он был вечен так же, как президент по телевизору, сопровождавший всю её недлинную и не очень памятную 19-летнюю жизнь. Даже читая полицейские сводки, или впервые увидев книгу о дяде Стёпе, или слушая на уроке чеховского «Хамелеона», не очень понимая, что речь идёт о временах слишком давних, городовой в которых имел мало общего с современными правоохранителями, представляла на месте этих персонажей лицо хорошо знакомого ей человека, Валерия Борисовича. Она помнила его ещё юным помощником участкового, только вернувшимся из учебки – тогда он казался ей, четырёхлетней девочке, великаном; только недавно она обратила внимание, что майор был немногим выше её, хотя и Ксюха имела совсем невысокий рост. Когда-то огненно-рыжие его волосы с годами выцветали, коренастая фигура всё сильнее раздавалась вширь, походка становилась приземистее, но изо рта неизменно пахло тёплой помесью лука и семечек.
Он приходил к ней в дом, чтобы разнимать очередную битву между матерью и отцом; отстранённо слушал мамин пьяный, бессвязный бред, забирал кричащего, упирающегося и грозящего всем присутствующим небесными карами отца; или приезжал по вызову соседей, заметивших, что ребёнка опять босым и неодетым в наказание выгнали за дверь, на мороз – и тогда сухо и заученно говорил о том, как следует заботиться о детях, грозился забрать их в детдом, хотя монотонный голос сообщал, что ему точно так же всё равно, где они будут, как и родителям. И, хотя от его визитов толку было мало, они ничего не меняли, как бы часто ни повторялись, всё же он ассоциировался с помощью и надёжностью. И однажды – Ксюха уже ходила в школу, – завершив очередное пустое разбирательство, почему девочка неделю не посещала уроки, а когда явилась, то учительница физкультуры заметила на спине у неё ужасные, чёрные гематомы, Круглов вдруг присел перед ней на колени и заглянул в глаза. Никто ещё не располагался перед Ксюшей так, чтобы лица были на одном уровне и взрослый терял бы свой недосягаемо-грозный вид, превращаясь в понятного и родного человека! Он не улыбнулся, не сказал ей ни слова, однако достал из-за пазухи маленькую карамельку в розовой обёртке и протянул девочке. С тех пор ощущение странного успокоительного единства между ними только крепло в ней.
У Ксюши не было друзей. Она росла в той семье, в какую невозможно позвать гостей, да никто и не пошёл бы: дом с осыпающейся, обнажающей повсюду решётки перекладин штукатурки, почти без мебели – дети спали на старой, разваливающейся печи, родители – на односпальной панцирной кровати; совершенно без игрушек и книг, а телевизоры им отдавали соседи из жалости, когда сами приобретали более новую модель. Родители летом подрабатывали, ухаживая за чужими огородами, но заработную плату чаще всего получали водкой, которую тут же выпивали, и иногда – продуктами. Зимой по большей части попрошайничали. Всегда голодная, неряшливо одетая в чужие, не по размеру ей, вещи, чумазая, не умевшая ни читать, ни писать до отправки в первый класс, Ксюша никак не могла поладить с соседскими девочками. Даже живя в небогатых семьях, те всё же выглядели опрятно, аккуратно, хвастливо выносили на улицы своих большеглазых кукол, а её только высмеивали. Она с удовольствием бегала с мальчишками: бесстрашно забиралась с ними на самые высокие деревья, кидалась камнями в собак, играла в футбол, рыбачила – соседские тётушки озабоченно качали головами: «Вырастет такая же прошмандовка, как мать»; родители с удовольствием повторяли в гневе то же самое – правда, не сравнивая со своей судьбой: «Проститутка! Лет в десять в подоле принесёшь? Убьём, запомни!». Но она, конечно, много лет не подозревала, что же они имеют в виду; впрочем, и без этого привыкла себя стыдиться.
Подросли и окрестные мальчишки. Товарищей для игр им хватало, а вот гладко причёсанные и высокомерные местные девочки дразнили их за дружбу «с этой алкашкой», так что очень скоро и те, кого она привыкла считать своими друзьями, принялись дразнить и жестоко высмеивать её. Очень скоро имя Ксюша стало казаться её чужим, незнакомым, а пренебрежительное Ксюха – родным и понятным. Она отвратительно училась в школе, ведь дома почти всегда отсутствовало электричество за неуплату, не было ни тетрадок, ни ручек, отец с матерью орали песни, сидя за колченогим столом, и нужно было только потихоньку улизнуть, не думая о погоде, пока они, заскучав, не принялись бы бить своих детей – в общем, уроки делать было невозможно. Учителя, отлично зная о её судьбе, казалось, сочувствовали, но продолжали отчитывать как за неряшливый вид, так и за плохие оценки.
Ксюха никогда не думала, что кто-то из них не прав. Не задумывалась и, как любой ребёнок, что не так в её судьбе. Она верила маминым словам, что та сильно устаёт, обременена двоими детьми, нелюбима отцом, сирота, всеми оболгана, а потому должна выпивать, чтобы хоть немного расслабиться, и жалела её, а себя винила в том, что не знает, как ей помочь. Верила так же и отцу, который кричал, что был прекрасным мастером (она до сих пор не узнала, в какой области), но в мире теперь никому не нужны мастера, всем заправляют торгаши – и ненавидела этих неведомых торгашей всем сердцем. И она твёрдо знала, что сама не заслуживает снисхождения – уродливая, глупая, грязная, будущая проститутка, обуза родителям, позор школе, недостойная собеседница для нормальных людей.
Сызмальства слушая, что эта девчонка непременно будет такого же лёгкого поведения, как и её пьющая мать, в подростковом возрасте мальчишки, разумеется, с сознанием полного своего права, с всё теми же брезгливыми шутками, воспользовались ей и в этой роли. Ксюха не злилась, не страдала, – она знала, что с ней можно так поступать; в сущности, было даже приятно, что её приняли в заколдованный круг сверстников хотя бы таким неприятным способом. Через год насмерть замёрзла в сугробе, возвращаясь от собутыльницы, жившей в другом посёлке, мать: они вместе с младшим братом остались с голосившим по ночам пьяные серенады о любимой жене отцом вместе с младшим братом. Была ещё дочка, родившаяся за семь месяцев до того, все заботы о которой легли на семиклассницу Ксюху, и она вдруг нашла себя в этом нежном служении маленькому человеку, смотревшему на неё с лукавой благодарностью. По настоянию отца девочку (Машу) забрали в приют, хотя старшая божилась, что будет продолжать заботиться о сестре так же, как делала и до этого. Зато папа велел Ксюхе перебираться с твёрдой, всегда ледяной печке на панцирную кровать – правда, оказалось, в его представлении, раз жены у него больше нет, все до одной женские обязанности должна принять на себя дочь.
Круглов всё так же негласно и бесстрастно присутствовал в её жизни, иногда встречая Ксюху, увезённую вместе с шумной молодой компанией с лесной опушки или от площадки перед продуктовыми магазинами, или пришедшую забирать отца, накануне пьяным ломавшего в гневе соседский забор или бросавшегося с кулаками на прохожих. Обычно он смотрел своими бесцветными глазами сквозь неё и ничего не говорил. Когда же ей исполнилось шестнадцать, явился к ним в дом по вызову младшего брата. Ксюха, не замечая, что лицо её измазано кровью, всхлипывая, сидела за столом, а ударивший её отец сонно бормотал что-то в углу, требуя, чтоб его оставили в покое. Круглов уже был в высоком звании, руководил отделом полиции и на такие бытовые глупости не разменивался, но сейчас почему-то приехал лично. Когда буяна вывели, он попросил выйти и брата и вдруг обратился к девчонке. «Хочешь отсюда уехать?». Ксюха, и правда, не знала. Побои и окрики, оскорбления и нищета были настолько ей привычны; она не страдала от чужой жестокости, принимая её за порядок вещей; никогда не мечтала о лучшей доле, не подозревая, что такая могла бы быть её достойна. Вопрос поставил её в тупик, и она продолжала шмыгать разбитым носом, размазывая вокруг него тёмно-бордовые линии. Майор (тогда, впрочем, ещё капитан) достал из кармана носовой платок и, не глядя, протянул ей. «Работа есть для тебя. Всё лучше, чем тут».
Так Ксюха оказалась на беспрецедентном нелегальном предприятии, крышевал которое Круглов. Поначалу с работы она возвращалась всё в тот же дом своего детства, где отец уже не смел кричать на неё, вымещая всю ярость на брате. Вскоре, отметив её исполнительность, сметливость, послушание и смелость, Ксюху – единственную девушку – перевели жить в большой дом, заселённый новобранцами, чтобы контролировать их обучение. Понятно, что с ней не особенно церемонились и там: подшучивали, грубили, но всё же уважали, запросто беседовали, спрашивали советов. А ещё и жалели: после того, как она потеряла руку.
Ксюха, казалось, не запомнила, когда впервые увидела мужчину, которому предстояло сделать это – но после оказалось, что даже первая беглая встреча с ним намертво отпечаталась в её сознании. Бритый череп, скуластое лицо, большой живот на теле, которое не так давно ещё было довольно спортивным и мускулистым, и колкие, бегающие серые глаза – бывший десантник. Когда он прошёл в лесу мимо её засады, Ксюха решила, как было условлено, припугнуть гостя. Тот как-то по-женски взвизгнул и вдруг, профессиональным захватом изловив её, принялся душить, отчаянно, остервенело, с видимым удовольствием. Когда в глазах у Ксюхи потемнело, а туман в ушах вытеснил и встревоженное уханье совы, и свистящее дыхание мучителя, свободной рукой она нащупала в траве булыжник и замахнулась, чтобы ударить того по голове. Он перехватил руку, стремительно положил на землю и, прижав предплечье коленом, нанёс несколько ударов ниже локтя невесть где найденной огромной заострённой глыбой. Девушка не чувствовала боли и кричала только от ужаса, в ощущении, что она ослепла и оглохла, что сейчас умрёт – так, что сбежались все, кто находился даже в километре от них. Дальше были унизительные разбирательства: от гостя требовали возместить компенсацию за нанесённое увечье, тот спорил, реально опасные действия против клиента запрещены клиентом, а «девка замахнулась камнем»; и, кинув с милостивым видом какую-то небольшую сумму, которой едва хватило на лечение (оплаченное писателем Перемысловым), но не на протез, уехал, чтобы никогда больше не появиться в Дне.
Ксюха и тогда не особенно расстроилась, не разозлилась. Рука была левая, нерабочая, она быстро научилась обходиться без неё, а красавицей, чтобы сожалеть о ещё одном изуродовавшем происшествии, не была никогда. Всё, что происходило с ней, она привыкла расценивать равнодушно: как если не заслуженное, то точно неизбежное. Она знала, что в мире много грубости, злобы, опасностей – но не считала их за грубость, злобу или опасность. Это были обычные проявления бытия, бороться с которыми бессмысленно. Реальность её была зоологической – случается то, что случается, и с этим надо как-то жить; ни прошлого, ни будущего, ни альтернативных возможностей для неё не существовало. Не вызывал неприязни у неё и Круглов: например, он свободно пользовался её телом на правах спасителя и работодателя, и после часто довольно гнусно шутил о жене, которую вместе с дочерью отправил жить в лучшие условия, в областной центр; но стоило Ксюхе сказать что-то о ней в принятом им тоне, как он беспощадно и буднично избил её. Она давно знала, что это не благородный страж закона, утешающий несчастных детей конфетами; знала, что он способен на сильную жестокость и абсолютно нет – на жалость; однако он не казался ей плохим человеком, просто потому что она не мыслила такими категориями. Правда, теперь всё изменилось. Недавно Ксюха узнала того, кто показал ей, что значит быть сострадательным, добрым; кто заставил её поверить, что сострадания и добра более всего достойна она; кто словно ярким прожектором высветил всю тьму её жизни, чтобы она вдруг ужаснулась, а потом и поверила, что даже это можно и нужно изменить. Он обещал помочь её это сделать, так что теперь она возненавидела Круглова.
- Ты отлично знаешь, что труп в Незамерзайке – это Давид, – шипела Ксюха в его лицо, от которого отлила кровь и на белых щеках явственно проступил обычно незаметный рябой рельеф оставшихся после ветрянки шрамов.
- С чего ты взяла? – пытался изобразить тот равнодушную насмешку, приподняв бровь. – С чего ты вообще взяла, что был какой-то труп?
- Не смеши меня! Не в мегаполисе живёшь. Если ты замял это дело, не значит, что никто о нём не узнал!
- Ничего я не заминал, – так же спокойно отвечал Круглов, берясь за мутный графин с водой и наливая себе в гранёный стакан. – Ну подумаешь, какого-то утопленника выловили в реке! Мало ли их – рыбаков на ледоходе? Это вообще не наш район, его другой отдел забрал. Что ты несёшь, какой Давид?
- А куда тогда Давид делся, а?
- Домой уехал! К жене и детям! – издевательски отвечал майор. – Ты же не думала всерьёз, надеюсь, что банковский работник, отец двоих детей, женатый на красавице, ещё и очень популярной, бросит всю эту шикарную жизнь, чтобы вытаскивать однорукую шалаву из её грязи? Куда бы он тебя дел? Зачем ты ему? Отдохнул и уехал! Может, приедет опять, как раньше – жди.
И, полагая, что он отлично срезал её, Круглов принялся демонстративно перекладывать на столе бумаги. Ксюха на секунду оторопела, услышав всё то, что прекрасно знала о себе сама и неоднократно уже передумала, во что так легко было ей поверить, но вдруг снова вспомнила того мужчину, спасшего её на большой машине, у которого при себе была фотография Давида. Если бы не это обстоятельство, она бы так продолжала думать ровно то же, что сейчас озвучил ей Круглов: вдоволь пофантазировавший москвич понял, что заигрался, и, сменив телефон, уехал обратно, в свою благополучную жизнь…
- Я же отлично помню, как ты сказал, что убьёшь его…
Круглов трудно было справиться с яростью, но он сумел, и произнёс отрывисто, глядя на неё своими белыми глазами.
- Да, и я бы это сделал. Если бы он продолжал в том же духе. Но он уехал! – картинно развёл руками. – И я не знаю, что с ним случилось, и мне плевать! Его только здесь сейчас не хватало.
Ксюха знала, что он врёт. Буркнув: «Пока», – повернулась к выходу. В три почти неслышных шага майор преодолел расстояние от стола до неё и, схватив сзади за шею, крепко сжал короткими своими пальцами, зашептав быстро прямо в ухо:
- Если ты ещё раз, сучка, придёшь ко мне на работу… Посмеешь обвинять меня в чём-то, что тебя вообще не касается… Вынудишь разбираться с твоими любовниками… Если ещё раз ты вообще посмеешь со мной так заговорить… Запомни: отсюда ты уедешь только в чёрном мешке! И кто бы ни припёрся сюда за тобой: хоть Давид, хоть Голиаф, – уедешь ты только так! Вспомни, откуда я тебя достал. Если бы не я, ты бы до сих пор стреляла сигареты и окучивала свёклу за копейки, по ночам бы обслуживала папашу, а там и братец подрос! Так что не надо меня злить. И убегать от меня тоже не надо!
Закончив разговор, он отворил дверь и вытолкал её вон.
#рассказы #мистика #триллер #детектив #интриги