Дорога была извилистой и пыльной. Женька с Рустамом шепотом болтали о чём-то. Слов не разобрать, но и это и не требовалось. О девочках они болтали. Всегда о них. Своих, оставленных в Уссурийске, чужих, о тех, кого видели только на афишах, и даже о выдуманных девчонках.
Здесь, в Афганистане, каждый находил свой символ жизни, а тех, кто не находил отстреливали быстро. Если Женьке и Русу помогают жить девчонки – пусть будет так.
Вообще стоило бы конечно призвать этих салаг к порядку: пусть лучше глядят в оба, как-никак в разведку двинулись, не на пикник.
Но как их заткнуть? Это ещё никому не удавалось!
Сегодня всё было тихо. Спокойный рейд – надо же, редкость какая. Такого в последний месяц почти не случалось.
– Вань, – шепотом позвал Женька, – а ты…
Иван молча показал ему кулак, это означало затаиться и смотреть по сторонам! Женька обиженно умолк и задрал голову, вглядываясь в безоблачное небо… А с него вдруг упала тьма.
Он очнулся от сильной боли в виске. Вот тебе и причина тьмы, рухнувшей с афганских небес на простого русского Ваню. Небеса были на месте. А вот прикладом по голове он всё-таки получил.
– Мама… – раздался свистящий шепот где-то совсем рядом.
Иван с трудом приоткрыл глаза. Темнота никуда не делась, но сверху в их земляную темницу попадали лучи солнца. Яма. Просто глубокая яма, и он здесь не один.
– Батя… – тот же шепот.
Иван протянул вперед руку.
– Ты где, друг?
Рука почти сразу нащупала грубую, мокрую ткань. Форма?
Глаза понемногу привыкали к сумраку, и уже можно было различить очертания тела второго пленника. Он сидел, прислонившись спиной к сырой земляной стене. Голова запрокинута, взгляд... был невидящим.
Иван, морщась от усиливающейся при любом движении, боли, подполз ближе, и вгляделся в лицо соседа.
– Валерка…
Точно, Валера Седов! Он же с неделю назад пропал, как сквозь землю провалился... А так оно, вобщем, и есть. Провалился.
– Бать… – прошептал-просипел Валерка, – вставай, на рыбалку пора…
Он бредил. Иван дотронулся до его лба: обжечься можно! Крупные капли пота стекали по Валеркиной, грязной от пыли, щеке.
– На...рыбалку… – снова сказал он, и повернул голову к Ивану. – Мать нам еды собрала…
Вся правая сторона его лица была одной запекшейся раной. Иван стиснул зубы. Могли бы добить, сволочи! Если он тут неделю, то как пить дать – инфекция в открытую рану, заражение крови. Вот тебе и жар, вот тебе и бред!
– Бать… – снова завел своё Валерка.
Иван обнял его за плечи, притянул к себе на плечо горяченную голову.
– Спи, сынок, – прошептал он. – На рыбалку завтра пойдем, а сегодня поспи. Не уйдет от нас рыба.
– Ка...рась…
– И караси не уйдут. – Он взъерошил короткие и жесткие Валеркины волосы. – Ты спи, спи лучше.
Солнце лениво катилось по небу. Жаркое, раскаленное добела. Совершало свой ежедневный променад. Валерка всё ещё собирался порыбачить, и каждый раз умолкал, услышав тихое: «Спи, сынок, рано ещё». Иван обхватил его поперек груди и легонько покачивал. Так удавалось погрузить товарища в неглубокий сон... а может быть, он просто терял сознание. Мелькнула безумная мысль, не задушить ли? Всё равно ему уже не оклематься, так пусть хоть отмучается скорее.
«Нет...нет. Это я сам уже схожу с ума»
– Батя…
– Я здесь, сынок…
Пыль...липкая афганская пыль, нигде такой нет. И не будет. Она оседает на лице, и застывает, как маска. Волосы от неё твердеют, будто шлем…
– Батя…
«Задушу! Сколько ему ещё так маяться».
Теперь эта мысль не казалась сумасшедшей. Наоборот, она была пронзительной в своей ясности. Спокойной. Это не убийство. Это жест милосердия.
Голова была холодной, а организм сопротивлялся. Руки ходили ходуном, ничем не унять.
Иван попробовал прислонить Валерку к стене. «Зачем? Что я делаю?».
– Спи, сынок, – снова проговорил он, и вдруг Валерка распахнул глаза. Взгляд снова стал осмысленным.
– Ванька? Что ты здесь...я, что, спал? Где…
Он не договорил. Разом выдохнул и замер.
Иван коснулся его шеи, там где пролегала сонная артерия, где ещё миг назад отчаянно бился пульс...ничего там больше не билось. Ушел Валерка рыбачить. Не дал взять грех на душу.
Иван прислонился к стене, уставился вверх, и не сразу понял, почему небо вдруг заслонило что-то большое и темное. К ногам упала фляга с водой и кусок хлеба. Теперь он понял!
– Стой! – выкрикнул он на пушту.
Его тюремщик остановился.
– Он мертвый! Мертвый!
Никакого ответа. Мужик пожал плечами и уже собрался отойти.
– Дай хоть похоронить его как человека! – заорал Иван по-русски.
На сей раз ему ответили. Несколько резких, отрывистых слов. Беда лишь в том, что они их не понял.
Ему почти удалось задремать, когда сверху сбросили веревочную лестницу. Иван посмотрел наверх. Давешний тюремщик заглядывал в яму, и манил к себе.
«Ну, всё. Недолго тебе, Валерка в одиночестве рыбачить, жди меня. Костя,
брат, нет никого в этом Афганистане ближе тебя... один ты теперь у наших родителей останешься. Передай им привет от меня. И останься живым уж как-нибудь».
Он с трудом (сказалось долгое сидение), поднялся на ноги. Это было даже приятно – наконец встать во весь рост и расправить плечи.
«Береги отца с мамой, Кость. Вернешься домой, и женись не тяни. Внуки у родителей будут, жить захочется».
Лестница раскачивалась, пока он лез по ней вверх из черной, кажущейся бесконечной, темницы.
«Покажешь мне места, где клёв получше? Покажешь, Валер?».
Солнечный свет, такой яркий на поверхности, ударил в глаза и чудом не ослепил. Два мужика на краю ямы. Одного из них Иван знал, а второй... а второй его наверное к Валерке и отправит. Здоровенный амбал, оружия на нем... как только ходить удается.
Тюремщик протягивал ему руку, чтобы помочь выбраться.
– Обойдусь, – буркнул Иван по-русски, и вылез из ямы самостоятельно. В ту же секунду амбал зашел ему за спину и вывернул назад обе руки. Сделал он это молниеносно, как фокусник. Веревка больно натирала запястья. Он попробовал пошевелить руками. Не вышло. Профессионалы, что тут скажешь. Тюремщик подошел вплотную, вынул из кармана длинный темный лоскут ткани, и замастрячил из него плотную повязку на глаза. Тяжелая рука амбала подтолкнула вперед: иди.
Шагов через двадцать, его с силой толкнули вперед на что-то твердое. Взревел допотопный мотор, и Иван понял, что лежит на полу в кузове фургона. Даже от этого пола веяло обжигающим жаром. Хотелось перевернуться на спину, но руки были связаны на совесть, да и фургон петлял по дороге то вправо, то влево.
«В конце концов мы куда-нибудь приедем. Нельзя же ехать бесконечно. Или эта шайтан-машина заглохнет, и тогда мы все равно остановимся».
На каждом крутом (а других и не было), повороте, Ивана перекатывало по всему полу, швыряло от стены к стене. Пол был по прежнему раскаленным, и опустить на него голову было страшно.
После темной повязки глаза привыкали к свету медленно. Иван несколько раз моргнул, прежде чем удалось сфокусироваться.
Фургон остановился внезапно, будто заглох. Но как выяснилось, просто они достигли пункта назначения. Ивана вытащили из кузова, и заставив пригнуться, втолкнули в какое-то помещение. Повязку с глаз сдернули только здесь.
За накрытым столом сидело несколько человек. Тот, что сидел в центре, прищурившись изучал лицо пленника. Затем приглашающе повел рукой.
Иван опустился на свободный стул. Перед ним тут же поставили полную тарелку. Хозяева, как ни в чем не бывало, принялись за еду.
Он оглянулся назад. Амбал, стоявший у него за спиной, оскалился. Вероятно, в его исполнении это означало улыбку. Сняв с пояса нож, он одним движением рассек веревку на запястьях пленника.
Иван с наслаждением потряс руками, а потом взял со стола ложку.
Когда тарелки опустели, тот, что сидел в центре, вновь посмотрел на Ивана.
– Я всегда уважал вас, – задумчиво произнес он. По-русски он говорил очень хорошо, почти без акцента. – Вот и ты просил не свободы для себя, а хотел похоронить товарища. Русские знают цену дружбе. Мне жаль, что Всевышний сделал нас врагами...Не беспокойся. Твоему другу дадут достойное погребение...Мое имя Самандар. А ты кто? Иван?
Иван молча кивнул.
– Теперь, – продолжал Самандар, – я дам тебе работу. Можешь отказаться, но сначала посмотри сюда.
Он кивнул тому, кто сидел справа. На столе тут же расстелили карту местности.
– Здесь, – афганец указал пальцем на красный кружок на карте, – стоит ваша часть. Здесь – он провел по пунктирной линии, – завтра пройдет ваша разведка. Так? Я знаю, что так. Поэтому ты согласишься на мое предложение.
– Или что? – спросил Иван, уже зная ответ. Почему-то он ждал насмешек.
Самандар даже не улыбнулся.
– Твой друг умер не сразу. Другие тоже могут умирать долго, но ты будешь на это смотреть.
Только не подавать виду! Нельзя показывать страха!
По спине Ивана скатилась ледяная капля пота. В завтрашней группе идет брат Костя. Не подавать виду! Они не должны знать! Не показывать страха!
– Ты согласен? – спросил Самандар серьезно.
Иван пожал плечами.
– Да.
Служба оказалась несложной: броди туда-сюда по коридору, а устанешь – сядь, только не спи. Караульным спать не положено.
У Самандара две дочери, совсем девчонки: четырнадцать и шестнадцать.
– Их мать умерла, рожая нашего сына, – коротко пояснил тот. – Больше некому о них позаботиться. Ночью охраняй их покой. Днем будешь спать.
Иван уселся на пол напротив двери в спальню девушек. За два месяца и не видел их ни разу. Сменяли его ранним утром, а на пост он заступал после десяти вечера, когда девчонки уже спали.
Зато было время подумать обо всем.
«Костя, ты как? Живой там? Наверно, живой. Господи, пусть он будет жив! Господи...»
Здесь он впервые начал молиться Богу. Странно...никогда не молился: когда в Афган попал – не молился, когда друзей хоронил – тоже без этого обходилось.
А теперь вот начал. Поверил, выходит? Или ещё проще: надо во что-то верить именно сейчас, когда нет ничего, кроме жаркой ночи, и не знаешь, где свои, и жив ли родной братишка? Надо же верить, что кто-то позаботиться обо всем, раз уж сам не можешь!
«Пусть он живой будет, Господи! Пусть вернется домой, жизнь проживет долгую жизнь, детейвырастит!».
– Пусти-и-и!
Пронзительный женский крик вспорол ночную тишину как лезвие бритвы. Иван вскочил на ноги.
– Пу-у-усти-и-и!
Дверь в спальню была тяжелая, поддавалась плохо. Он налег на неё сильнее. Пошла!
На фоне окна виднелся мужской силуэт. Это был тот же амбал, что привез его сюда. Девчонку он прижимал к полу одной рукой, а другой срывал с неё ночнушку. Девушка билась под этой тушей, как пойманная бабочка.
Амбал поднял ошалевшие глаза на Ивана. Выражения в них не было никакого.
Иван тяжело шагнул к нему.
– Отпусти девчонку, иначе убью.
Он знал, что это может подействовать. Главное, говорить уверенно, иногда срабатывает... Не сработало.
Амбал оскалил неровные зубы и вернулся к своим занятиям. Иван потянулся к поясу, как бы желая достать нож. Пока-то этот мерзавец сообразит, что нет у него никакого ножа... Амбал взревел и кинулся на русского. Иван отошел назад, чтоб дать противнику разогнаться посильнее, а потом быстро шагнул навстречу и ударил под дых. Силы тут особой не нужно, хватит и обычного тычка. Надо только знать, куда бить. Иван это хорошо знал.
Амбал согнулся пополам и на несколько секунд забыл, как дышать.
Иван с размаху ударил лбом ему в переносицу.
– Сам напросился, – пробормотал он, затягивая ремень на мосластых запястьях.
Амбал уже не ревел, только тихо скулил, и причитал что-то.
– Утром с её отцом разговаривать будешь.
Девчушка на полу сжалась в комочек и дрожала. Волосы её блестели в лунном свете, они были такими длинными и...русыми?! Да нет, нет...Это так кажется в неверном свете.
Иван сдернул с кровати одеяло, и укутал им девчонку. Она вцепилась в него, стараясь прикрыть сразу всё: и лицо и тело.
– Шшш, я ничего не видел, – заверил он, и легко подхватил её на руки. – Давай, на кроватку сядем, вот так.
Она забилась в самый уголок между стеной и спинкой кровати.
Почему ему показалось, что она кричала по-русски? Почему?
На соседней кровати что-то робко зашевелилось. Край одеяла отодвинулся, из под него выглянули перепуганные огромные глаза. Сестренка.
– Сходи, воды принеси сестре, – попросил он. – Ей попить надо да умыться. Понимаешь меня?
Девчонка быстро кивнула.
Слышно было, как коридорчик за дверью наполнялся людьми, но все они топтались у порога не решаясь переступить порог.
Потом дверь с шумом распахнулась. Самандар первым ворвался в спальню дочерей и сразу всё понял. Он повернулся к своим людям и тихо произнес несколько фраз на пушту.
Амбала выволокли из комнаты.
– Пойдем, – обратился он к Ивану. – Я оставлю вместо тебя двоих у двери и троих под окном. Идем.
– Ты спас мою дочь, – медленно произнес Самандар.
В комнате было темно, только лампа давала небольшой круг света.
– В благодарность за это я возвращаю тебе свободу. Если хочешь идти…
Иван ухмыльнулся. Идти! А куда идти-то? К своим? А кто поверит, что он два месяца провел в афганском плену? На нем ни синяка, ни царапины...Рассказать правду? А за это прямая дорога под трибунал!
– Спасибо, конечно, но... – сказал он вслух.
Афганец кивнул.
– Знаю, о чем думаешь. Идти тебе больше некуда. Тогда оставайся здесь. Мою дочь ты видел нагой, и знаешь, что у нас это считается позором. Но ты можешь взять её в жены, и тогда…
А что тогда? Он не сможет вернуться домой. Брата не увидит, родителей. И друзья назад не дождутся. Жалко…
– Обещай, – сказал он, – что не заставишь воевать против своих.
Какие свадьбы, когда всюду стреляют? Иван сидел за столом между тестем и невестой. Скромный стол, вот и всё торжество.
– Ты должно быть заметил, в ту ночь, что волосы у моей дочери русые, – сказал Самандар. – А если и нет, неважно. Эту историю тебе всё равно нужно узнать.
– Историю?
– Я когда-то учился в Союзе. И привез оттуда молодую прекрасную жену. Она подарила мне двух дочерей. Я говорил с ними на пушту, а Галина – на русском языке. Мы были счастливы...но потом супруга начала тосковать. Она говорила, что ей хочется на родину...что афганский климат её убивает. Однажды она просто ушла. Добралась до вашей части, и наговорила там, что я удерживал её против воли. В ту ночь в дом ворвались ваши парни...Они избили меня и разнесли всё, до чего дотянулись, но я думаю, они были хорошими людьми. Да, хорошими...они не тронули моих детей.
Когда они ушли, я почувствовал запах гари. Огонь в кухне вырвался из печи и загорелась мебель. Тогда я схватил детей и выбежал вон. А за спиной у нас обрушилась крыша...в ту ночь я перестал быть мирным человеком.
Идти было некуда. В стране пахло бедой. Я не знал, как защитить и прокормить своих девочек.
– И тогда, – догадался Иван, но Самандар не дал ему договорить.
– Да, – кивнул он. – У моджахедов было оружие. Их боялись. Я пошел к ним искать защиты. А потом, позже, стал командиром отряда…
Он замолчал, глядя на пламя свечи перед собой.
Вот оно как...никто из них не хотел такой жизни. Но иногда приходится выбирать именно такую, потому что другой нет. И ещё потому, что есть кто-то, кого ты любишь. Дочери. Или брат.
Афганец, русский – а разве есть разница, если оба умеют любить?
Иван сжал маленькую нежную ручку своей жены.
«Я никогда её не обижу. Никогда».
Тридцать лет прошло, и говорили, что Кабул изменился.
«Врут, или слепые», – подумал Иван. Он знал, что не изменилось почти ничего. Ушли русские, пришли американцы, вот и вся разница! Афганистан остался прежним. Его нельзя изменить, и он, Иван, знал это лучше других. Здесь он прожил тридцать два года, здесь женился и стал отцом семерых детей. Теперь у него уже подрастали внуки.
Группа туристов, проходя мимо домов, восторженно галдела. Щелкали фотоаппараты, слышались возгласы на самых разных языках. Китайцы рассыпались по улице, снимая все, что только попадало в их объективы. От американцев веяло снисходительной доброжелательностью. А вон русские...русские? Иван присмотрелся. Нет, ему не показалось! В самой гуще разномастной туристической толпы мелькнуло повзрослевшее лицо Кости. Он улыбался, объясняя что-то совсем юной блондинке. Девушка с обожанием смотрела на своего спутника.
Костя, почувствовав чей-то пристальный взгляд, огляделся! Иван успел повернуться к брату спиной.
– Ваня?!!
Он ускорил шаг и скрылся в толпе туристов. Незачем оборачиваться, Костя, прости. Незачем меня узнавать. Я очень рад, что ты жив, брат.
Но не знаю, примешь ли ты мой выбор. Я и сам бы не принял его раньше. Я бы решил, что это предательство. А потом услышал рассказ своего тестя, и понял, что война – безумие.
Зачем убивать того, кто дышит и любит, как ты? Я спасал тебя, а Самандар – своих детей. Я женился на его дочери, и всю жизнь он относился ко мне, как к сыну.
Наверное ты понимаешь это, Костя? Мы оба хотели спасти тех, кого любим. Даже ценой своей жизни. Ты можешь это понять? Не знаю. Я бы раньше не понял. Я счастлив, что ты жив, брат. Я счастлив, что ты жив.