Я продолжаю на примере отзывов на «Брата» рассуждать о том, что то, как мы говорим о литературе и кино, в большей степени говорит что-то о нас самих, нежели о произведениях, которые мы обсуждаем. Сегодня я предлагаю вам сдвоенный пост.
О том, как отсылки к классике «защищают» от обвинений в дурновкусии
Ровно в каждом четвертом отзыве (38 из 152 – прямо удивительно) упоминается, что в «Брате» мы видим заявку на нечто большее, чем кажется на первый взгляд, причем главными аргументами в пользу такого суждения оказывается либо утверждение, что балабановский Петербург как-то связан с Петербургом Достоевского, либо утверждение, что в «Брате» мы видим какую-то сказочную, архетипическую основу или отдельные сказочные мотивы. И хотя в целом ориентация классические традиции действительно играет важную роль (правда с Достоевским Балабанов связан в первую очередь не напрямую, а за счет того, что оба они в определенной степени учитывали традицию Гоголя; об этом см. соответствующий выпуск: https://youtu.be/dOHHTWmy28M), мне не очень близка сама логика рассуждений зрителей – логика, впрочем, в высшей степени показательная. По этой логике, просто наличие в произведении отсылок к классике повышает его статус в наших глазах.
Надо сказать, что в какой-то степени эта привычка мышления все же присутствует и у меня самого. Что было бы, если бы «универсальный характер» история Балабанова приобретала не за счет воспроизведения традиций прошлой эпохи в современных реалиях, а за счет… ну, например, игры с другими современными культурами? Если бы Балабановым обыгрывались штампы современной литературы других стран или штампы других жанров? Ощущался бы «Брат» как современная классика? Вот с точки зрения художественной структуры то, как «Матрица» играет с культурой постмодернизма, ничуть не проще, чем то, как Балабанов играет с романтизмом, – но кто, кроме меня, всерьез считает «Матрицу» высоким искусством? Самая ранняя культурная традиция, которая обыгрывается в «Матрице»– это жанр вестерна, а вот в «Брате» это гофмановский романтизм (а то и народная сказка, если верить некоторым зрителям) – временная дистанция благороднее, согласитесь.
Понятно, что это, хоть и ожидаемо, совершенно нелогично, потому что вообще-то сила эстетического воздействия от интертекстуальных отсылок в первую очередь задается структурой этих отсылок, а не тем, к чему конкретно нас отсылают. Я уже как-то размышлял об этом (https://zen.yandex.ru/media/id/61c5bdb4fe63cf6d49842229/o-citatah-ssylkah-na-avtoritety-i-prochih-primitivnyh-priemchikah-61c5c08500083e7d9f350cb5). Но в то же время понятно, почему в нашей культуре так ценится классика – о культе школьного канона я тоже уже писал (https://zen.yandex.ru/media/id/61c5bdb4fe63cf6d49842229/v-chem-problema-podhoda-shkolnoi-literatury-61ed869c48b2dd02d72ff822). Из этих двух моих заметок можно вывести очевидную мысль: школьная привычка возносить укрепившихся в традиции писателей на Олимп так прочно в нас въелась, что когда современное произведение отсылает к классике, это произведение будто начинает сверкать в божественном свете великих предшественников, и потому сразу кажется нам более высоким. Такой вот получается культ корней в наше, казалось бы, оторванное от корней пост-пост-[...]-постмодернистское время, где, несмотря ни на что, риторика власти в отношении сферы культуры не сильно отличается от подобной риторики в советское время. Но именно в силу очевидности этой идеи я не буду на ней останавливаться.
Я хочу взглянуть на тему отношений к классическим текстам с другой стороны и задуматься над, может быть, более общей особенностью нашей культуры. Для этого позволю себе вначале привести две заметки, на первый взгляд, не очень-то связанные между собой.
Первая. Когда год назад в одном из вузов, где я работаю, мои дипломницы защищали работы по массовой литературе (одна работа по «Гарри Поттеру» и подражанию Емца, одна по «Ведьмаку» и «Волкодаву»), они столкнулись с довольно странным поведением комиссии, которая чуть ли не в полном составе прямо во время защиты принялась рассуждать о том, что массовые тексты – это жвачка для мозга, это что-то плохое, что-то ненужное… И звучало это так, что можно было подумать, будто девушки в лучшем случае занимаются ненужной ерундой, в худшем – рассказывают о чем-то неприличным и демонстрируют собственный плохой вкус. Между тем, во-первых, с каких пор изучение произведения подразумевает любовь к этому произведению? Даже если берем наиболее зашоренное литературоведение, ведь и там никто не спорит с тем, что полезно изучать массовую литературу, чтобы понять что-то про общество. Во-вторых, кто сказал, что «Гарри Поттер» и «Ведьмак» - это плохие тексты, и любить их неприлично? Вообще-то они очень круто сделаны, мне тоже очень нравятся. Ну а в-третьих (и это самое интересное): я абсолютно уверен, что если бы работы были посвящены какому-нибудь Булгарину, они не вызвало бы вообще никаких вопросов. А ведь очевидно, что Роулинг или Сапковский – гораздо более сложные и интересные авторы, но, увы, живут сейчас, а не двести лет назад. Но любить современных массовых авторов почему-то стыдно (скажем так, с консервативной, но очень распространенной точки зрения), а массовых авторов прошлых эпох – благородно.
Заметка вторая. Думаю, тут многие бывшие и нынешние студенты-гуманитарии меня поймут. У меня было много разных курсов истории философии, но почти никогда не было хороших. Точнее, были хорошие курсы античной философии, может, и философии некоторых более поздних периодов, но вот где-то примерно с немецкой классической философии обычно начиналась жуткая ерунда. И я точно понимаю, в чем причина (подчеркну, речь лишь о том, с чем сталкивался я лично). «Плохие философы» допускали ошибку, весьма распространенную в гуманитарной сфере: они не могли провести грань между исследуемым материалом как предметом для беспристрастного анализа и им же – как «живым» текстом, с которым можно согласиться или нет, который уместно как-то оценить по шкале «нравится — не нравится».
Видите ли, любой философский текст можно (и нужно), если мы занимаемся наукой, воспринимать именно как материал, который говорит что-то об эпохе. В этом смысле анализ философского текста мало отличается от анализа художественного произведения: мы смотрим, как он устроен, а не читаем ради удовольствия, мы смотрим, как в нем отражаются веяния эпохи, а не выносим нравственную оценку – ну и так далее. И хорошие преподаватели античной философии, которые у меня что-то вели, работали именно так. Ну, им в голову как-то просто не приходило соглашаться или спорить с каким-нибудь Гераклитом по поводу того, правда ли, что первоначальным элементом, из которого родился мир, является огонь – вместо этого они пытались с помощью текстов Гераклита и других философов продемонстрировать, как вообще древние греки воспринимали мир. А вот когда какой-нибудь преподаватель философии рассказывал мне что-нибудь про Канта, он обязательно на парах рассуждал о том, прав Кант или нет, станет ли наша повседневная жизнь лучше, если все мы в качестве эксперимента будем какое-то время придерживаться принципа категорического императива… В результате философия на таких парах подменялась философствованием (собственно, в результате я очень скептически отношусь ко всему, что в современной системе образования связано с философией – от учебных дисциплин до кандидатских экзаменов).
Думаю, вы уже догадались, как, с моей точки зрения, связаны все те вещи, о которых я написал. Мы зачастую не умеем разграничивать разные подходы к тексту – к тексту как к тому, что мы читаем ради удовольствия и к тексту как к тому, что мы анализируем. И даже если мы можем это сделать – мы боимся, что нас поймут неправильно. Никто не заподозрит тебя в том, что ты «веришь» в мифологию древних греков – и ты можешь спокойно ей заниматься. Но если ты рассказываешь про Хайдеггера, почему-то возникает подозрение, что это потому что он тебе нравится, так что обязательно нужно высказать свою позицию по нему. Никто не заподозрит тебя в том, что тебе нравится Булгарин – он не слишком актуален для современного читателя, но если ты исследуешь какого-нибудь Бушкова, то – о, боже – тебя же заподозрят в любви к подобному чтиву (будто в этом есть что-то постыдное). (Кстати, мне кажется, это говорит еще и о том, что наша культура, несмотря на культ классики, на самом деле чувствует, что большинство людей может классику уважать, но любить «живой любовью» – едва ли). И стоит сказать, что ты любишь «Брата», потому что он отсылает к литературе начала XIX века, это простит тебя в глазах снобов, но стоит сказать, что любишь «Матрицу» за умнейшую организацию пространства в кадре, останешься в их глазах любителем примитивного экшена.
О неразличении иллюстрации и пропаганды
То, о чем я говорю, вероятно, является проявлением еще более базовой особенности нашей культуры, о которой я как-то уже упоминал. Мы не умеем различать иллюстрацию и пропаганду. Точнее, справедливо боимся, что этого не смогут сделать другие люди, и у нас из-за этого могут быть проблемы. Если человек репостит видео с детской дракой, желая рассказать о том, что агрессия в детской среде это проблема, над которой надо задуматься, – он рискует оказаться обвиненным в том, что он, наоборот, пропагандирует насилие (ведь он распространяет изображение насилия). Если человек создает социальную рекламу, где высмеивается, как персонажи глупо ведут себя на железной дороге и умирают, автор этого ролика рискует оказаться обвиненным в том, что он подталкивает людей (детей, например), к глупому поведению – он ведь весело его изображает (загуглите историю с рекламой “Dumb ways to die”). Если в фильме высмеивается Гитлер, фильм запретят просто на всякий случай – ведь само по себе изображение Гитлера приравнивается к его пропаганде (привет, «Кролик Джоджо»).
Кстати, и это в отзывах на «Брата» тоже хорошо видно. Ну, я имею в виду отзывы в духе «там изображается насилие и шовинизм, значит, этот фильм пропагандирует эти вещи». Замечательная логика! Достойная чиновников системы образования… Изображается, изображается, всё так. А еще в фильме демонстрируется, что если ты решаешь все проблемы с помощью насилия, то ты остаешься абсолютно один – ни друзей, ни любви. Кажется, логично, что чтобы выразить эту мысль, можно сначала изобразить насилие. А еще в фильме демонстрируется, что шовинизм абсурден – вот только чтобы это понять, надо посмотреть чуть больше, чем полчаса от начала. Вопрос ведь всегда не в том, что изображается в художественном тексте, а в том, как и зачем...
В общем, проблема в том, что порой не только чиновники ведут себя как полные идиоты, полагающие идиотами всех остальных. В нас это тоже есть, просто мы порой этого не замечаем. И я постоянно себя на этом ловлю. Мы ценим классику еще и потому, что любить ее безопасно – во всех смыслах. Временная дистанция защищает от дураков. Вот только если все время прятаться за ней, можно и самому начать думать как те, кого ты опасаешься…
Так что, чёрт, давайте начистоту: в «Матрице» классный экшен! Более того, я люблю классный экшен. Только еще в «Матрице» есть много чего другого, в том числе интеллектуального, что я тоже очень люблю...