Начало
Когда в лагере появляется человек, которого ты уже успела оплакать, нормальные планы летят к черту.
Ну, то есть у нас и до этого с “нормальными планами” отношения были напряженные, но после возвращения Тимри все окончательно превратилось в ту самую смесь радости, шока, недоверия и тупого человеческого желания просто сидеть рядом и смотреть, чтобы убедиться: нет, не исчезнет, не растворится, не окажется очередным вывертом Игры. Живой. Здесь. Дышит. Улыбается. Даже волосы мокрые и немного липнут к шее — и это почему-то особенно убедительно.
Весь наш маленький безумный отряд набился под навес, как куры перед грозой. Кто сидел на ящиках, кто прямо на песке, кто стоял. Пегой устроился ближе всех к костру, будто так и надо, и с видом старого вождя, которого не удивишь вообще ничем, жевал очередную травинку. Близнецы с двух сторон подпирали одну из стоек навеса и переглядывались так, словно им ужасно хотелось начать расспрашивать, но воспитание — ну или страх — пока еще побеждало. Аина тихо сидела рядом со мной, сложив руки на коленях, и смотрела на Тимри так, как очень сильные люди смотрят на редкое чудо: спокойно, внимательно и не до конца веря, что оно настоящее.
Вета, конечно, уже успела забраться к нему чуть ли не на колени.
И это было отдельно странно.
Потому что она его не знала. Не могла знать. Но дети вообще чуют сердцем то, до чего взрослые доходят через неделю размышлений, три истерики и один нервный срыв. Видимо, в Тимри было что-то такое, от чего даже самый настороженный ребенок понимал: этот не обидит.
Я сидела молча.
Не потому что сказать нечего. Наоборот. Слишком много хотелось спросить сразу. Как он выжил? Почему Проекция вообще может вернуться после смерти? Почему Игра опять ведет себя так, будто правила ей нужны только для того, чтобы потом эффектнее их нарушать? И главное — если Тимри смог, то кто еще сможет?
Но рядом был Джей.
А это означало, что сначала он все разложит по своим внутренним полочкам, прикинет риски, сопоставит с тем, что знает, и только потом скажет хоть что-то внятное. И, как ни странно, именно сейчас мне не хотелось торопить его. Потому что по его лицу было видно: он уже думает. Причем так, как думают люди, у которых внутри одновременно включено десять разных механизмов, и все скрипят.
— Ладно, — сказала я наконец, когда молчание стало уже слишком густым. — Кто-нибудь объяснит мне, это сейчас чудо, баг или личная месть Игры законам логики?
Тимри усмехнулся первым.
— Я бы тоже послушал объяснение.
— Не начинай, — тихо бросил Джей, даже не глядя на него.
— Почему? Мне тоже интересно, что ты придумаешь.
— Я не придумываю.
— Конечно-конечно. Ты вообще образец честности и прямоты.
Я покосилась на них обоих.
— Слушайте, вы сейчас начнете старую дружескую перепалку или все же расскажете, что происходит?
— Не знаю, что происходит, — честно сказал Тимри. — Я помню смерть. Помню, как меня ударили. Помню боль. А потом — темнота. А потом я открыл глаза у себя дома. Именно у себя. Не где-то еще. В разрушенном дворце. Один.
Он говорил спокойно, но на слове “один” в голосе все-таки что-то дрогнуло. Едва заметно. И только от этого мне снова стало мерзко внутри. Я слишком хорошо помнила тот дом под водой, его свет, ковры, золото, воду, его собственную руку, движением которой он поднимал в воздух целые истории. Вернуться туда одному, среди разгрома... нет, спасибо. Даже Игре не желаю.
— Ты никого не видел? — спросил Джей.
— Никого, — покачал головой Тимри. — Даже следов почти не осталось. Только разруха. И ощущение, будто меня откуда-то вытолкнули назад. Насильно. Как если бы меня вернули в место, которое считалось “моим”.
— То есть Игра сама закрепила тебя за дворцом, — тихо сказала Аина.
Все посмотрели на нее.
Она чуть смутилась, но продолжила:
— Если после смерти Проекция не исчезла насовсем, а вернулась в свою исходную точку, значит, Игра... не отпустила его. Или не смогла отпустить.
Пегой хмыкнул.
— Хорошая у нас, значит, тюрьма. Даже помереть нормально нельзя.
— Очень обнадеживает, — буркнула я.
На это дед посмотрел на меня косо, но ничего не сказал. И правильно. Потому что если бы он сейчас начал свою старческую философию, я бы, возможно, не выдержала и швырнула бы в него ракушкой.
— Мы потом разберемся, — сказал Джей. — Сейчас важнее другое.
Вот. Началось.
Он поднялся на ноги, и лагерь как-то сам собой собрался вокруг него. Не по команде. Не потому что кто-то сказал “внимание, сейчас лидер будет говорить”. Просто все словно выпрямились внутри. Даже я, хотя мне очень хотелось сделать вид, что это не работает на меня.
— По нашим данным, — продолжил он, — армия Дмитрия будет здесь уже завтра. Максимум послезавтра. Он идет вдоль побережья, забирая прибрежные территории и перекрывая переходы между мирами.
— “По нашим данным”, — тихо повторила я, — это звучит подозрительно солидно для человека, который до вчерашнего дня жил на острове и прятался от луны.
— Я многогранен, — невозмутимо отозвался он.
Я закатила глаза, но промолчала. Не время.
На песке быстро начертили схему. Не карту даже — просто набросок местности. Берег. Лес. Поляна. Каменный выступ. Узкая тропа. Если смотреть сверху, все выглядело довольно просто. И от этого еще опаснее. Простые места хуже всего. Потому что ты сразу видишь, где тебя убьют.
— Мы встретим их здесь, — сказал Джей, указывая на широкую полосу между лесом и берегом. — Они не ожидают, что мы ударим в лоб. Поэтому ударим не в лоб.
— Очень понятно, — заметила я.
— Для тебя потом поясню отдельно, — бросил он.
— Это сейчас было оскорбление или забота?
— Это был опыт.
Близнецы одновременно усмехнулись. Предатели.
Дальше началось распределение.
И вот тут стало уже по-настоящему тревожно. Потому что до этого война оставалась чем-то большим, тяжелым, надвигающимся, но пока еще размытым. А когда люди начинают делить, кто где будет стоять, кто кого прикроет, кто уводит детей, кто держит фланг, — все. Игра окончательно заканчивается. Начинается настоящее.
Аина шла с нами.
Конечно.
Хотя в тот момент мне очень хотелось сказать ей “останься”. Не потому что сомневалась в ней. Как раз наоборот. Ее сила была слишком хороша, чтобы вот так подставлять ее под удар. Но, видимо, именно поэтому и надо было брать.
Пегой тоже шел.
И его лесные. Они знали, как двигаться среди деревьев так, что тебя не заметят, пока ты сам не захочешь. Полезный талант, если собираешься связываться с армией.
Близнецы — естественно, вперед. По ним и так было видно: если запретить, они все равно найдут, где влезть.
— А мы? — спросила я, когда очередь дошла до нас с Аиной, Ветой и Пегого.
— Вы — фактор внезапности, — сказал Джей.
— Что это значит? — немедленно спросила Аина. И, если честно, я была ей очень благодарна, потому что сама собиралась спросить то же самое, но в чуть менее вежливой форме.
— Это значит, — спокойно ответил он, — что вы держитесь в тени, наблюдаете и вступаете только тогда, когда станет понятно, куда нужно давить.
— То есть нас красиво отодвинули подальше от основного боя, — пробормотала я.
— То есть ты полезешь туда, где от тебя будет максимальный толк, а не туда, где тебе просто хочется геройствовать, — отрезал он.
Удар ниже пояса.
Прямо в самую больную точку.
Потому что да. Хотелось. Очень. После Гонок, после Вика, после всего, что сделал Дмитрий, мне хотелось не “разумно действовать”, а разнести к чертовой матери все, до чего дотянусь. И то, что Джей это видел, бесило отдельно.
— Я не геройствую, — процедила я.
— Конечно, — сказал он тем самым тоном, от которого хочется придушить и поцеловать одновременно. — Ты просто случайно оказываешься в центре катастроф.
Я сжала зубы.
Аина рядом еле заметно кашлянула, пряча улыбку.
Предательница номер два.
Совет длился долго. Но, как это часто бывает, когда речь идет о чем-то действительно важном, запомнилось мне не все. Не потому что я не слушала. Слушала. Очень внимательно. Просто параллельно со словами, планами, именами и точками удара во мне нарастало другое.
Ощущение.
Неправильности.
Сначала оно было легким. Почти знакомым. Как когда идешь по улице и вдруг понимаешь: что-то не так. Не можешь сказать, что именно. Но воздух другой. Или тишина слишком плотная. Или птицы замолчали. Или ветер подул не с той стороны.
Потом оно стало сильнее.
Я поймала себя на том, что уже минут десять не слышу половины разговора. Смотрю на людей. На огонь. На море за их спинами. На движения рук. На лица. И все это кажется чуть-чуть сдвинутым. Будто картинка стоит правильно, но за ней уже что-то ползет, чего мы пока не видим.
— Что-то не так? — тихо спросил Джей.
Я дернулась и поняла, что он уже смотрит прямо на меня.
Черт.
Опять замечает.
— Все нормально, — сказала я.
Он прищурился.
Не поверил.
Но спорить не стал. И именно это было хуже всего. Потому что если бы начал спорить, я бы огрызнулась, послала его к черту, отвлеклась. А так мне пришлось остаться с этим чувством один на один.
К ночи все вроде бы улеглось. Люди расползлись по своим местам. Кто-то еще точил оружие. Кто-то дежурил у костра. Кто-то пытался заснуть, хоть и безуспешно. А я лежала на спине, смотрела в звездное небо и думала о том, как сильно ненавижу такие ночи.
Когда еще ничего не началось.
Но ты уже чувствуешь, что завтра чью-то жизнь разрежет пополам. И, может быть, твою тоже.
Вета уснула рядом, уткнувшись мне в плечо. Ее рыжие волосы пахли дымом и морской солью. Ребенок. Просто ребенок. И эта простота была страшнее любой войны. Потому что на фоне нее вся наша героика, весь наш пафос, все “мы должны” сразу казались тем, чем и были: отчаянной попыткой взрослых и не очень взрослых людей исправить то, что давно ушло слишком далеко.
С другой стороны легла Аина. Тихо. Аккуратно. Так, чтобы не разбудить ни меня, ни Вету. И, уже устраиваясь, вдруг шепнула:
— Ты тоже это чувствуешь?
Я повернула голову.
— Что именно?
— Будто завтра все пойдет не так.
Я долго молчала.
Потом ответила:
— Да.
Она кивнула.
И больше ничего не сказала.
Наверное, именно за это я начала уважать ее особенно сильно. Не за лед. Не за дворец. Не за силу. За умение не лезть туда, где слова только мешают.
Я не помню, уснула ли вообще. Скорее, провалилась в ту странную дрему Игры, когда тело лежит, а разум все равно продолжает скользить по поверхности мира, цепляясь за звуки, за движение воздуха, за перемену света.
Потому что, когда все началось, я уже была почти на ногах.
Не от крика.
Не от сигнала.
Просто вдруг поняла: началось.
Лагерь взорвался движением.
Кто-то вскочил, кто-то уже бежал, кто-то хватал оружие, кто-то звал остальных. Я поднялась, резко, сразу. Холод внутри, который всю ночь давил под ребрами, теперь стал ровным. Чистым. Больше не страшно. Просто ясно.
Мы вышли из леса, и перед нами раскинулась равнина.
Широкая. Открытая. Почти пустая.
А с другой стороны уже шла армия Дмитрия.
Черные ряды.
Много.
Слишком много.
Они двигались так, будто не сомневались в победе. Ни в себе, ни в своем праве, ни в том, что мы — просто досадная помеха на пути.
Впереди них стоял он.
Белокурый. Светлый. Почти сияющий в сером утреннем свете. И от этого еще более мерзкий.
Впереди нас — Джей.
Я смотрела ему в спину и вдруг так ясно почувствовала, как он не хочет этого, что у меня на секунду закололо сердце. Не боится. Не сомневается. Именно не хочет. Будто все внутри в нем было против этого столкновения, но выбора уже не осталось.
Дмитрий шагнул вперед.
— Не отступишься? — спросил он.
Голос долетел четко. Даже ветер не смазал.
— Нет, — тихо ответил Джей. — Так надо.
И все.
Этого хватило.
Не было пафосных речей. Не было красивых угроз. Не было “сегодня решится судьба мира”. Просто один спросил. Другой ответил.
А потом две волны сошлись.
И началась битва.
Продолжение следует...
